Русско-китайская библиотека

"Проблемы Дальнего Востока" № 4, 2001

… В течение второй половины XX века китайско-индийские отношения складывались довольно драматично: за динамичным подъемом и позитивным развитием начала и середины 50-х гг. последовало их резкое охлаждение в конце десятилетия, спровоцированное погранично-территориальным спором в Гималаях. Военные столкновения на границе 1962 г. стали вехой, обозначившей период длительного замораживания дипломатических контактов, всплеска национализма, проявлений взаимного недоверия и отчужденности. Наметившаяся в конце 80-х гг. тенденция к восстановлению добрососедских отношений между двумя великими азиатскими не смогла стереть из памяти индийцев и китайцев отголоски этих печальных событий, и сегодня ключевые направления политики Китая в Южной Азии (ЮА) и Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР) по-прежнему приковывают к себе пристальное внимание индийских аналитиков.
Динамика китайско-индийских взаимоотношений становится понятна, если рассматривать ее в контексте изменения глобального политического климата послевоенной эпохи. Крушение колониальных империй и попытки Англии, Франции, Голландии силой восстановить свои позиции в Юго-Восточной (ЮВА) и Южной Азии заставили молодые независимые государства осознать необходимость консолидированных действий в защиту своих общих интересов. Вместе с тем национально-освободительное движение, захлестнувшее страны Азии в конце 40-х - начале 50-х гг., выявило ряд серьезных межгосударственных противоречий, унаследованных от эпохи иноземного господства …
… Приобрела проблема политического самоопределения многочисленных народов, населявших территории бывших империй, зачастую оборачивавшаяся усилением сепаратистских тенденций и обострением внутренних и внешних конфликтов, угрожавших безопасности молодых национальных государств.
Война в Корее 1950-53 гг. отчетливо продемонстрировала, к каким губительным последствиям может привести вмешательство мировых держав в политические процессы, происходящие на территории новых независимых государств, если те не имеют возможности самостоятельно, не прибегая к иностранной помощи, разрешать свои внутриполитические противоречия. На фоне корейского конфликта особое звучание приобрели призывы Индии к нейтрализму, неприсоединению и ненасилию. В 1954 г. Китаем и Индией были совместно сформулированы “пять принципов мирного сосуществования”, которые, по замыслу их авторов, должны были не только обеспечить взаимное доверие и уважение двух ведущих региональных держав, но и заложить основу для мирного регулирования международных отношений в Азии. Бандунгская конференция 1955 г., прошедшая поя лозунгами антиимпериализма, антиколониализма и мирного сосуществования, стала кульминацией совместных усилий лидеров стран “третьего мира”, направленных на поддержание единства и солидарности народов Азии и Африки в их борьбе за независимость и справедливость в отношениях между бывшими колониями и метрополиями.
Обширная территория и грандиозная численность населения [1] позволили Китаю и Индии занять ключевое место в политической жизни континента. Их сотрудничество сыграло важную роль в формировании послевоенного мирового порядка. В то же время, актуальные задачи национального строительства, такие, как укрепление центральной власти, пресечение центробежных тенденций и обеспечение безопасности государства (как военно-политической, так и социально-экономической), выявили расхождение геополитических интересов двух крупнейших азиатских держав. Присущие обеим древним цивилизациям концепции национальной исключительности, традиционное стремление к культурной экспансии и политическому доминированию в регионе, желание обеспечить свое влияние в соседних странах наложили значимый отпечаток на развитие международных отношений в Южной и Юго-Восточной Азии. Первоочередной задачей молодых национальных государств, добившихся освобождения, было укрепление центральной власти и борьба с сепаратизмом. Раздел бывшей Британской Индии на Пакистан и Республику Индию, сопровождавшийся кровавыми столкновениями на религиозно-этнической почве и многочисленными жертвами с обеих сторон, нанес болезненный удар по национальным чувствам индийцев. Для Китайской Народной Республики не менее чувствительным вызовом стало фактическое отделение Тайваня и попытки сепаратизации Тибета. В связи с этим в 50-е - 60-е гг. основной доминантой внешней политики обеих азиатских держав стало стремление воссоединить расколотые национальные территории, обеспечить безопасность государства и укрепить внешнеполитичеекий потенциал путем распространения своего идеологического, экономического, военно-политического и информационного влияния на периферию, в том числе и в “буферную зону” — на территории соседних государств Южной и Юги-Восточной Азии.
Малые государства Южной Азии [2], прежде всего — Бангладеш, Бутан, Непал и граничащая с ними Мьянма (Бирма), составляющие своего рода “буферное геополитическое пространство” между двумя региональными гигантами, — явление достаточно специфическое. Существование и развитие этих государств в качестве независимых субъектов международной политики во многом зависят от того, насколько умело их правящие элиты способны обращать в свою пользу принципиальные противоречия между Индией и Китаем. В то время как ведущие индийские политологи на протяжении нескольких десятилетий были единодушны в оценке “коммунистического Китая” как основного источника региональной нестабильности, представляющего, по их мнению, главную угрозу безопасности стран Южной Азии, и на этом основании настаивали на необходимости региональной интеграции под эгидой «демократической Индии», в соседних странах зачастую придерживались иного подхода.
Действительный член Академии наук Шри-Ланки Махинда Верак дал следующую, довольно характерную оценку роли КНР в южноазиатском регионе: “С точки зрения малых государств Южной Азии, усиление влияния Китая в нашем регионе может только приветствоваться, поскольку Китай — это сила, способная защитить нас от безусловного господства Индии”. [3]
Проявления настороженного отношения южноазиатской общественности к Индии становятся объяснимыми, если принять во внимание некоторые особенности индийской внешней политики в отношении близлежащих государств.
Крупнейшая держава субконтинента, руководствуясь соображениями региональной безопасности, подчас решалась брать на себя роль покровительницы “братских” народов, тем самым фактически приравнивая их национальные интересы к своим собственным. Показательным в этом смысле выглядит высказывание одного из представителей индийской научной элиты, профессора М.С. Раджана: “Индия способна, благодаря своей мощи, защитить своих малых соседей и поэтому протестует против наличия на их территории иностранных военных баз и советников, представляющих угрозу индийской безопасности...
Успехи Индии способствуют развитию всех государств Южной и Юго- Восточной Азии, а ущерб, наносимый ей, неминуемо скажется на каждой из стран региона”. [4] Такой патерналистский подход негативно воспринимался в большинстве южноазиатских государств, которые, живя в условиях значительной экономической зависимости от Индии, стремились не допускать ущемления собственного политического суверенитета.
С точки зрения политических элит малых стран Южной Азии, международная политика Индии, долгие годы публично выступавшей против гегемонизма в любых его формах, в делах региональных нередко оборачивалась фактическим лицемерием, ставкой на политический нажим и силовые методы.
Жесткая позиция Индии в отношении близлежащих государств, доходившая до прямого вмешательства в их внутренние дела (активное участие в борьбе за независимость Бангладеш в 1971 г., интеграция Сиккима в 1974 г., военное вмешательство в этнический конфликт в Шри-Ланке в 1987 г., ввод войск ни Мальдивы для предотвращения государственного переворота в 1988 г., экономическая блокада Непала- в 19?9 г,), стала основным источником негативного восприятия в этих странах индийских усилий по обеспечению региональной безопасности [5]. Китай не преминул воспользоваться этим изъяном индийской стратегии и на рубеже 80-х гг. сменил в отношении дистанцировавшихся от Индии государств (Мьянмы, Бангладеш, Непала, Шри-Ланки) характерную для эпохи Мао Цзэдуна “политику кнута” на более гибкую “политику пряника”. КНР установила с этими странами более тесные официальные контакты, свернула до минимума финансирование нелегальной подрывной деятельности коммунистических повстанцев и этнических сепаратистов на территории Мьянмы и Непала, что во многом способствовало укреплению доверия к Пекину со стороны их правящих кругов.
Между КНР и ее новыми партнерами было налажено серьезное военноэкономическое сотрудничество. Дружественным государствам ЮА и ЮВА предоставлялась экономическая и научно-техническая помощь (в объемах, отвечающих стратегическим интересам и возможностям Китая), вплоть до направления туда китайских военных советников и специалистов. На территории некоторых из них при помощи китайских инженеров был возведен ряд военных объектов (в том числе и электронные установки слежения), формально …утверждавших присутствие КНР в Индийском океане.[6] Такая ситуация не могла не вызывать озабоченности и протестов в Индии и не добавляла тепла в индийско-китайские отношения, приведя заодно к определенному охлаждению между Индией и принявшими китайскую помощь странами — Непалом, Мьянмой, Бангладеш и Шри-Ланкой.
Разрабатывая в конце 50-х-начале 60-х гг. долговременную внешнеполитическую стратегию в отношении Индии, китайская дипломатия руководствовалась традиционной для нее формулой “сосед моего соседа — мой друг”. На практике эта установка воплотилась в тесном военно-политическом сотрудничестве с Пакистаном, который в силу своей исторической, культурно-религиозной и геополитической специфики стремился к всестороннему наращиванию потенциала для противоборства с Индией. Этот союз имел для Пекина неоднозначные последствия; наряду с достижением безусловной выгоды от установления контроля над стратегически важными для КНР участками территории Кашмира, политика разжигания индийско-пакистанских противоречий привела к дестабилизации обстановки на ее юго-западных границах, к гонке вооружений между двумя ведущими государствами субконтинента и нарушению режима нераспространения ядерного оружия в Южной Азии. Территориальный конфликт Индии и Пакистана вокруг Кашмира, в который непосредственно был вовлечен Китай, уже более полувека остается главным источником напряженности в регионе. Пакистан и Китай, каждый со своей стороны, оспаривают принадлежность некоторых районов этого бывшего английского протектората, в октябре 1947 г. формально вошедшего в состав Республики Индии в качестве штата Джамму и Кашмир [7]. Китай, в частности, предъявляет претензии на земли Аксай Чина, являющиеся частью Ладакха (область на северо-востоке Джамму и Кашмира). В конце 50-х гг. бойцы НОАК проложили в этой местности Аксай-Чинское высокогорное шоссе, соединившее два автономных района КНР — Тибет и Синьцзян. В обмен на китайскую военно-техническую помощь руководство Пакистана, подписав в марте 1963 г. временное соглашение о пакистанско-китайской границе, фактически признало за КНР право на обладание данным районом Кашмира. Это сомнительное с юридической точки зрения соглашение возбудило особое негодование индийцев, расценивших действия Пакистана и Китая как попытку аннексировать часть незаконно оккупированной ими индийской территории [8].
Испытание Китаем взрывного ядерного устройства, проведенное в сентябре 1964 г., вызвало крайне острую реакцию в Индии, которая, ссылаясь на принцип самообороны, стала разрабатывать собственную ядерную программу, призванную обеспечить военный паритет с КНР. Индийские политологи утверждали, что в основе этого решения лежало стремление уменьшить региональную нестабильность, вызванную наращиванием военного потенциала Китайской Народной Республики.[9] В 1974 г. Индия впервые провела ядерные испытания (в свою очередь, вызвавшие бурные протесты с китайской стороны), а в 1998 г. создала свою первую ядерную бомбу. Во второй половине мая 1998 г., произведя испытания собственного ядерного оружия, Индия перешагнула ядерный порог, добившись желанного военно-психологического паритета с Китаем. Однако через две недели Пакистан, который, по оценке специалистов, использовал при реализации своей ядерной программы китайские материалы и технологии, последовал ее примеру.
Эти события имели не только региональный, но и глобальный резонанс: впервые за тридцать лет действия международного Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО), подписанного подавляющим большинством государств, в мире де факто появились две новые ядерные державы. Ядерные взрывы в Индии и Пакистане получили крайне негативную оценку в ООН, призвавшей оба государства немедленно свернуть ядерные программы и подписать Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ).[10] Китай, как постоянный член Совета Безопасности, активно поддержал позицию ООН и заявил, что он, несмотря на свершившийся факт ядерных испытаний, не намерен признавать за Индией право на статус ядерной державы.[11]
С точки зрения индийцев, Китай, препятствуя развитию индийской ядерной программы, стремился законсервировать неравноправную, “иерархичную” структуру международных отношений, при которой пять членов Совета Безопасности ООН, обладающие ядерным оружием, могли навязывать свою волю всем остальным членам мирового сообщества. Поэтому испытание ядерной бомбы, поставившее Индию в один ряд с ведущими державами мира, имело, с точки зрения индийской общественности, огромное историческое значение. Этим символическим актом решалось сразу несколько сложных политических задач: разработав и применив на практике собственную технологию производства ядерного оружия, индийское государство вошло в состав “ядерного клуба” и сделало весомую заявку на то, чтобы занять подобающее место в международном сообществе, а индийская нация уверовала в свои силы и избавилась от комплекса довлевшей над ней “китайской военной угрозы”.[12] Согласно формулировке министра внешних сношений Индии Джасванта Сингха, обладание ядерным оружием создало для Индии шанс обрести статус мировой ядерной державы, войти в Совет Безопасности ООН на правах постоянного члена и таким образом установить военно-политический паритет с Китаем, претендующим на эксклюзивную роль в решении азиатских проблем.[13]
В то же время, наряду с заявлениями о значительных достижениях Индии в сфере ядерных технологий, индийская пресса регулярно публикует сообщения об увеличении расходов КНР на оборону, основанные на оценках индийских и международных экспертных организаций. В частности, по данным Стокгольмского международного института исследований проблем мира, в 1999 г. Китай истратил на вооружение 18,4 млрд долларов США {что составляет 2,6% общемировых расходов), тогда как Индия — только 10,2 млрд (1,4% общемировых расходов), причем этот разрыв в абсолютных цифрах имеет тенденцию к увеличению: в период с 1995 по 1999 гг. китайские военные расходы возросли на 47,2%, а индийские — на 27,5%.[14]
Таким образом, сегодня совокупная военная мощь Китая (включая и ядерное оружие) по-прежнему намного превосходит индийскую, что значительно обесценивает практическое значение индийского технологического прорыва. В связи с этим, как отмечал бывший министр внешних сношений Индии Дж. Н. Дикшит, в индийских официальных кругах ядерное оружие с самого начала рассматривалось не столько как возможное средство военно-психологического давления на Китай, сколько как средство стратегического сдерживания, обеспечивающее национальную безопасность Индии. Индийские политики подчеркивают, что создание ядерного оружия и средств его доставки преследует исключительно мирные цели и что Индия по-прежнему продолжает неуклонно выступать за всеобщее, глобальное ядерное разоружение.[15] Следует отметить, что в последнее десятилетие характер китайско-индийских взаимоотношений существенно менялся в сторону смягчения, так что потребность Индии в ядерном оружии в качестве средства стратегического сдерживания Китая отошла на второй план. Провозглашенная лидером питал Дэн Сяопином в конце 70-х гг. политика открытости, сместившая акценты с идеологических приоритетов на экономическое развитие страны, по признанию индийских дипломатов, означала для Индии отказ от жесткой конфронтации времен Мао Цзэдуна и возможность снижения расходов на оборону своих восточных границ.[16] Новая политика КНР создавала объективную базу для улучшения китайско-индийских отношений, поскольку цели, сформулированные Дэн Сяопином, — либерализация экономики и мирное сосуществование в многополярном мире — нашли заметные параллели в национальной стратегии Индии.[17]
Потребность в нормализации китайско-индийских отношений получила дополнительный импульс после роспуска Организации Варшавского Договора и распада СССР, когда в международных отношениях исчезла налаженная система “сдержек и противовесов”, позволявшая странам "третьего мира" в эпоху холодной войны отстаивать свои интересы путем лавирования между двумя враждующими блоками.
Постбиполярный мир открыл перед двумя азиатскими гигантами возможность выступать на мировой арене в качестве независимых региональных центров силы, каждый из которых может доминировать в своей сфере влияния; в то лее время, усилившееся давление США, стремящихся не допустить появления любого сильного соперника в Азии, вызывает обеспокоенность и у Пекина, и у Нью-Дели и способствует определенному политическому, экономическому и идеологическому сближению между ними.
Вместе с тем, процесс восстановления китайско-индийских отношений идет достаточно сложно, причем большую трудность для обеих сторон представляют барьеры психологического характера. Хотя с момента китайско-индийской пограничной войны 1962 г. прошло почти сорок лет, в Индии — как в общественных кругах, так и в среде профессионалов-политологов — по-прежнему сохраняется прохладное, если не сказать подозрительное, отношение к Китаю. Однако время все яснее показывает бесперспективность индийско-китайского противостояния: у Индии нет ни материальных ресурсов, ни политической заинтересованности для его продолжения. В индийском обществе все чаще стали раздаваться голоса о том, что следует дать Китаю новый шанс доказать свои добрые намерения в отношении индийского народа. Китай, со своей стороны, демонстрирует готовность проводить миролюбивую и конструктивную внешнюю политику и приветствует идею экономического сотрудничества с Индией, что придает призывам сторонников улучшения отношений с КНР растущий вес и заставляет лишний раз задуматься “непримиримых” из числа индийских радикалов и националистов.
Борьба противоречивых подходов в общественном мнении хорошо заметна на материалах аналитических публикаций индийских политологов последнего времени: Китай оценивается в них то как главная угроза безопасности Южной Азии, то как потенциальный стратегический союзник, заинтересованный в становлении нового, многополярного мира и в развитии межрегионального экономического сотрудничества.
Пограничный вопрос (особенно проблема Аксай-Чина) остается, пожалуй, самой болезненной темой в отношениях Индии и Китая. Судя по их заявлениям, обе стороны убеждены в глубокой обоснованности своих претензий на стратегически значимые для Китая северо-восточные районы Ладакха (38 тыс. км2) и не склонны идти на какие-либо политические уступки друг другу. Как признают китайские и индийские эксперты, проблема границ представляется принципиально неразрешимой. Однако ни Индия, ни Китай не заинтересованы в новой вооруженной конфронтации и предпочитают искать мирное решение пограничного вопроса путем переговоров.
Китайская сторона настаивает на разделе спорной территории на основе компромиссного подхода: Китай готов признать границу, закрепленную в 1914 г в восточном секторе китайско-индийской границы (где 90 тыс. км2 оспариваемой территории Аруначал Прадеша и Ассама останется в этом случае за Индией) в обмен на признание Индией в качестве государственной границы “линии фактического контроля” в западном секторе (где 38 тыс. км2 территории Ладакха должны отойти Китаю). Это предложение было сформулировано премьер-министром КНР Чжоу Эньлаем еще в 60-е гг., но в атмосфере напряженности, сложившейся в результате военных столкновений на границе, не встретило позитивного отклика у индийского руководства. В начале 80-х гг. отец китайской “политики открытости” Дэн Сяопин напомнил об инициативе первого премьера Госсовета КНР прибывшему в Пекин с визитом А.Б. Ваджпаи, который в то время являлся министром внешних сношений Индии, попытавшись убедить его в том, что в данной ситуации не приходится рассчитывать на достижение быстрого и окончательного согласия по столь серьезному и противоречивому вопросу и что поэтому предпочтительнее оставить решение застарелых проблем “до лучших времен” и постепенно развивать контакты в иных областях, представляющих взаимный интерес для обоих государств.[18]


Примечания:


[1] В настоящее время площадь Китая — 9,6 млн км2, а Индии — 3,2 млн км2, при численности населения (по данным на 2000 г.) 1,3 млрд и 1,0 млрд человек соответственно.
[2] "Small states of South Asia" — термин, широко используемый в англоязычной литературе. Речь идет о государствах, значительно уступающих по территории и численности населения Китаю и Индии: Бангладеш, Бутане, Непале, Шри-Ланке и др.
[3] Цит. по: Ranganathan C.V., Khanna V.C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000. P. 122.
[4] Rajan M.S. India's Foreign Policy in the New Millennium // Review of International Affairs. Belgrade, Feb.-Mar. 2UOO. Vol. 51. № 1 089-90. Fp.4i-42.
[5] Khadka. N. Geopolitics and Development: A Nepalese Perspective. // Asian Affairs.
[6] Malik, J. Mohan. Sino-Indian Rivalry in Myanmar: Implications for Regional Security // Contemporary Southeast Asia. Singapore, Sep. 1994. Vol. 16. №2. Pp. 140-141.
[7] Cost? 3. Kashmir. Suurtcn uf CuuClit;L, Dimcnoiuna ut F^eci,- // fiSvii-vi-v&l. London, Autumn 1999. Vol. 41. №3. Pp.149-153.
[8] Ranganathan C.V., Khanna V,C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000. Pp.136-137.
[9] Mahapatra Ch. South Asia's Nuclear Issues and U.S. Foreign Policy // Russia-China-USA: Redefining the Triangle. / Ed. by A, Voskressensky. New York: Nova Science Pub., 1996. P.141.
[10] Talbott S. Dealing with the Bomb in South Asia // Foreign Affairs. New York, Mar.-Apr. 1999. Vol. 78. № 2. Pp.110-115.
[11] Ranganathan C.V., Khanna V.C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000. P.152.
[12] Vivekanandan B. CTBT and India's Future // International Studies. New Delhi, Oct-Dec. 1999. Vol. 36. № 4. Pp. 357-360.
[13] Singh J. Against Nuclear Apartheid // Foreign Affairs. New York, Sep.-Oct. 1998. Vol.77. №5
[14] SIPRI Yearbook 2000: Armaments, Disarmament and International Security. Stockholm International Peace Research Institute (SIPRI). Oxford: Oxford University Press, 2000. Соответствующие комментарии индийских экспертов см., в частности: Bakhsi Т Russia-China Military-Technical Cooperation: Implications For India // Strategic Analysis. New Delhi, July 2000. Vol. 24. № 4; Pande S. Chinese Nuclear Doctrine // Strategic Analysis. New Delhi, March 2000. Vol. 23. № 12 и др.
[15] Dixit J.N. External Threats and Challenges: An Overview of India's Foreign Policy. // World Affairs. New Delhi, Jan.-Mar. 1999. Vol. 3. № 1. Pp. 31-32.
[16] Ranganathan C.V., Khanna V.C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000. Pp. 69-70.
[17] Prakash S. India-China Relations: A Comparative View of the 1950s and Early 1990s *“s^j(/ India Quarterly. New Delhi, JuL-Sep. 1996. Vol. 52. Pp. 2-3.
[18] Singh, S. Sino-Indian Ties: Moving Beyond Confidence-Building Measures // The South African Journal of International Affairs, Johannesburg, Winter 1997, Vol.4. №2. Pp. 130-131.
Несмотря на расплывчатость формулировок китайской стороны и националистические настроения, по сей день превалирующие в Индии, эта позиция в последние годы стала находить все больший отклик в умах прагматически мыслящей части индийской общественности и политической элиты. В частности, как отмечал профессор Девендр Каушик в интервью российской газете “Слово”, “в Нью-Дели рассматривается возможность совместного с Китаем строительства шоссе, ведущего в Среднюю Азию [богатую нефтью и природным газом, к которым оба государства питают очевидный интерес. — К.Е.] через Синьцзян”, для чего “достаточно построить лишь соединительное звено между Индией и существующим ныне Тибетско-Синьцзянским трактом” [19]. Принятое исполнительным комитетом индийского Конгресса в ноябре 1988 г. решение об отмене парламентской резолюции двадшишестилетней давности, требовавшей от Китая в качестве предварительного условия нормализации двусторонних отношений “возвратить каждый дюйм священной индийской земли” [20], по сути, означало фактическое согласие Индии начать переговоры, направленные на поиски взаимоприемлемого решения проблемы спорных территорий, и продемонстрировало ее желание восстановить мирные добрососедские отношения с КНР.
Сегодня, с точки зрения индийских аналитиков, практическая задача индийской дипломатии заключается не в том, чтобы добиться отвода китайских войск за линию Мак-Магона, но в том, чтобы ускорить процесс урегулирования погранично-территориальной проблемы, остающейся главным источником неопределенности в двусторонних отношениях. Индийские эксперты полагают даже, что конфликтная ситуация, существующая вокруг вопроса о принадлежности островов в Южно-Китайском море, заставляет КНР искать мирного разрешения пограничных споров на других направлениях, и это позволяет Индии решительнее ставить вопрос о делимитации индийско-китайской границы и добиваться максимально полного учета своих интересов; оказаться “менее сговорчивым” при обсуждении с Индией проблемы спорных территорий.[21] Китайские же представители, со своей стороны, предпочитают не поднимать лишний раз этот сложный вопрос и призывают индийских коллег к рассудительности и терпению.[22] Стремясь улучшить отношения с Китаем, Индией одновременно не забывает и о поисках противовесов его растущей мощи. Хотя индийское руководство не разделяет позиции Вашингтона относительно перспектив и методов формирования “нового мирового порядка”, некоторые индийские аналитики отмечают, что на данный момент Индии выгоднее не вступать в политическую конфронтацию с США, а, напротив, налаживать широкомасштабное технико-экономическое сотрудничество с последними. По их мнению, такая тактика позволит Индии, с одной стороны, укреплять собственные позиции в области финансов и высокотехнологичных производств, а с другой — предотвращать возникновение “китайско-американского кондоминиума в Азии” [23]. Не меньший интерес среди индийских политиков вызывает идея о хотя бы неформальном индийско-японском альянсе, который помог бы Индии ограничить китайские амбиции сразу и в Индийском, и в Тихом океанах [24].
Испытание Пакистаном “исламской ядерной бомбы”, созданной по китайским технологиям, послужило для индийцев новым подтверждением реальности своих опасений относительно целей и намерений могущественного восточного соседа. Китай, тем не менее, поспешил успокоить индийское правительство, призвав Индию и Пакистан к мирному сотрудничеству в решении проблемы Джамму и Кашмира, с тем, чтобы избежать возможного вмешательства третьих стран в региональные дела. По мнению индийских синологов С.В. Ранганатана и B.C. Кханны, это китайское заявление должно было фактически подразумевать отказ от дальнейшей политической поддержки Пакистана и молчаливое согласие с индийским требованием о том, что кашмирский вопрос необходимо разрешать исключительно на двусторонней основе, без участия международных посредников, на котором настаивал Пакистан.[25]
Индийские авторы указывают, что в настоящее время Китаю, равно как и Индии, для успешного экономического роста прежде всего необходимы мир и спокойствие на границах. С.В. Ранганатан, в частности, отмечает, что потребность в политически стабильном международном окружении предполагает переход Китая к “мягким дипломатическим методам” урегулирования региональных конфликтов, в том числе к сокращению военной помощи Пакистану и установлению равно дружественных отношений со всеми государствами Южной Азии.[26] По его оценке, оптимальным для Китая вариантом решения кашмирской проблемы было бы разделение спорной территории на три части по линии фактического контроля и заключение мирного договора между Индией и Пакистаном.[27] Однако, как представляется автору настоящего обзора, индийские официальные круги не готовы серьезно обсуждать возможность трехстороннего раздела Джамму и Кашмира, и подобные идеи лишь подпитывают в среде индийских политиков и экспертов скептическое отношение к мирным Индийские политологи рассматривают кашмирский вопрос в неразрывной связи с проблемой делимитации индийско-китайской границы и проводят четкие параллели между пакистанско-индийскими войнами в Кашмире и китайско-индийским пограничным конфликтом 1962 г. в Гималаях. Не случайно некоторые из них продолжают повторять, что Индии все эти годы по сути противостоял не Пакистан — “дружественная, но заблудшая нация” — а Китай, для которого Пакистан служил лишь “послушным орудием” [28]. Нередко в индийской прессе можно встретить и заявления о том, что “индийское ядерное оружие направлено не против Пакистана, как думают многие на Западе, а против Китая, помогающего ему материалами и технологиями для производства ядерного оружия … В то же время индийские авторы подчеркивают, что военно-политическое сотрудничество Китая с Исламабадом, в частности, продажа ему современного оружия и военных технологий, может обернуться непредсказуемыми последствиями для самого Пекина. Пакистан, по оценкам индийских экспертов, представляет не столько ядерную, сколько этнополитическую опасность, поскольку на его территории располагаются базы исламских экстремистов, проникающих в Индию для совершения террористических актов, разжигания национальной розни и дестабилизации внутриполитической ситуации.[30] Однако деятельность исламских фундаменталистов угрожает не только Индии, но и Китаю. Индийские аналитики полагают, что участившиеся в последние годы вспышки религиозного экстремизма и сепаратизма в Синьцзян-Уйгурском автономном районе КНР, граничащем с территорией, контролируемой Исламабадом, должны заставить китайское руководство задуматься над тем, в чьи же руки в конечном счете попадает оружие, поставляемое Китаем Пакистану.[31]
Террористические акты в Синьцзяне, по-видимому, в Самом деле могут быть расценены как подтверждение существования тайных контактов между экстремистскими уйгурскими группировками и исламскими боевиками, действующими в Кашмире и Центральной Азии. Предпочтет ли Китай в такой ситуации и далее поддерживать Пакистан, поощряя тем самым деятельность уйгурских (и других исламских) экстремистов, или, обеспокоенный развитием ситуации в Синьцзяне, решит объединить свои усилия в борьбе с терроризмом с другими членами мирового сообщества, в том числе и с Индией? Индийские политологи рассматривают такой предстоящий выбор Китая, его реакцию на «исламский вызов» как один из главных индикаторов его подлинного отношения к Индии. Именно полноценное сотрудничество Индии и Китая в борьбе с международным терроризмом, по их мнению, могло бы стать основным фактором, способствующим укреплению индийско-китайского взаимопонимания и усилению двустороннего взаимодействия в XXI веке.[32] Следует отметить, что необходимость межгосударственной кооперации в борьбе с этническим и религиозным сепаратизмом стала осознаваться индийскими и китайскими политологами лишь недавно, хотя данная проблема оказывала существенное влияние на формирование и развитие двусторонних отношений на протяжении всей второй половины XX столетия, в эпоху холодной войны лидеры Китая стремились использовать в собственных интересах.
На территории пост-Британской Индии, правящие круги Индии старались играть на противоречиях, возникающих между Китаем и его непокорной тибетской автономией. Красноречивым свидетельством позиции Индии по тибетскому вопросу может служить решение Дж. Неру о предоставлении политического убежища Далай-ламе XIV и многочисленной группе его соратников, которые бежали в Индию после подавления восстания в Тибете в 1958-59 гг. Китайское правительство, в свою очередь, не замедлило обвинить тибетских эмигрантов в том, что они, пользуясь попустительством индийских властей, продолжают заниматься нелегальной политической деятельностью на территории Индии.
Индийские журналисты не скрывают того, что проблема обустройства тибетских беженцев, проживающих во временных поселениях, которые были созданы при поддержке индийского руководства на территории Ассама, Химачал Прадеша и других северо-восточных штатов Индии, решается в непосредственном контакте с представителями самопровозглашенного Тибетского правительства в изгнании. Так, 1 октября 2000 г., в день 51-й годовщины образования КНР, “Санди тайме оф Индия” опубликовала заметку о сегодняшнем положении тибетских эмигрантов со ссылкой на одного из его представителей. В интервью корреспонденту тибетец Цеван Тетон, названный в газете “министром информации и иностранных дел Центральной тибетской администрации”, отметил, что “индийская помощь тибетским беженцам — как гуманитарная, так и политическая — далека превосходит все то, что было сделано для них Западом... Для лишенных крова временное пристанище, щедро предоставленное Индией, значит больше, чем финансовая помощь и утешительные советы демократического мирового сообщества... Тибет в неоплатном долгу перед Индией”.[33] На протяжении ряда невоенных десятилетий китайская сторона была твердо убеждена в том, что, помимо гуманитарной помощи вынужденным переселенцам и организации широких кампаний в мировой прессе в защиту демократии в Тибете, Индия негласно поощряла подрывную деятельность на территории КНР, тайно снабжая всем необходимым тибетских повстанцев и помогая им вести вооруженную борьбу против “оккупационной” НОАК. В ответ Китай считал себя вправе спонсировать экстремистские и этносепаратистские движения на территории Индии, организовывать военную подготовку боевиков из числа национальных меньшинств нага и мизо в специально созданных лагерях на территории сопредельных государств.[34] В свою очередь, Индия налаживала культурно-политические контакты с буддийскими странами — Бутаном, Вьетнамом, Монголией — стремясь при их участии сформировать “кольцо сопротивления” китайской экспансии. Активность индийской дипломатии в этих странах, в частности, в Монголии, куда послом Индии был назначен Верховный лама Ладакха, была, с точки зрения индийцев, призвана “морально компенсировать” негативные последствия китайских территориальных приобретений в Гималаях[35].
В то же, Индия, идя на определенные политические уступки КНР, никогда не настаивала на предоставлении Тибету суверенитета. Проблема внутреннего — бенгальского, тамильского, сикхского и прочего — сепаратизма всегда была для Индии слишком острой, чтобы ее правительство решилось открыто поощрять аналогичные процессы в соседних государствах. Индийским властям не хотелось бы ухудшить и без того достаточно напряженные отношения с Китаем из-за вопроса о Тибетском автономном районе. Тем не менее, не препятствуя международной деятельности Далай-ламы, в частности, позволив ему в 1997 г. нанести визит на Тайвань, руководство Индии вновь продемонстрировало, что оно продолжает неуклонно выступать за расширение демократических прав и свобод населения Тибета и не изменило своей позиции по этой проблеме[36].
В конце XX столетия, анализируя международную ситуацию, сложившуюся после распада биполярной системы, индийские политологи и экономисты пришли к выводу о необходимости пересмотра геополитической стратегии Индии, о замене традиционной “идеологической” ориентации на “геоэкономическую”.
По мнению экспертов, Б новых условиях Индии предстоит стать более открытой для мировых финансовых потоков, провести постепенную либерализацию экономики, столь успешно зарекомендовавшую себя в современном Китае и новых индустриальных странах Азии, начать ориентировать национальное производство на экспорт. Эти меры должны способствовать укреплению индийской национальной экономики и помочь Индии войти в число влиятельных развитых государств мира, стать подлинным центром экономического сотрудничества в Южной Азии.[37]
Идея развития регионального сотрудничества стран Южной Азии первая понимала его как сплочение “братских” народов вокруг сильной Индии с целью противостоять китайско-пакистанекой угрозе, а второй — как создание коалиции малых государств Южной Азии, выступающей противовесом гегемонистским устремлениям Индии. Она получила новый импульс в начале 80-х гг., когда по инициативе Бангладеш совместными усилиями семи государств была образована Ассоциация регионального сотрудничества стран Южной Азии (СААРК), объединившая Индии, Пакистан, Бангладеш, Непал, Бутан, Шри-Ланку и Мальдивы. Уставными задачами Ассоциации были названы содействие культурному развитию, укрепление взаимопонимания между народами региона, решение общих социально-экономических проблем.[38]
Китай приветствовал создание СААРК, и это дало Индии ложный повод в течение длительного периода считать данную организацию частью “тайного американо-китайского сговора, направленного на ослабление индийского политического влияния”, и настороженно воспринимать выдвигаемые в ее рамках инициативы.[39] СААРК представлялась индийским аналитикам малоэффективным инструментом для достижения целей региональной интеграции, поскольку, по их мнению, попытку сплотить страны Южной Азии вокруг Индии следовало бы осуществлять не на многосторонней, а на двусторонней основе. Однако в конце 90-х гг., ввиду очевидного укрепления региональных взаимосвязей в рамках СААРК, индийские эксперты пришли к заключению, что этот налаженный механизм можно и нужно использовать для того, чтобы восстановить ослабевшее политическое влияние Индии в Южноазиатском регионе.
Как полагают индийские политологи, у Индии есть вполне реальный шанс стать в XXI веке лидером Ассоциации, не позволив Китаю склонить государства-члены СААРК на сторону своей политики, в ущерб индийским интересам. Для этого в первую очередь необходимо, чтобы механизмы внутрирегионального решения политических проблем в Южной Азии работали эффективно и у стран СААРК не возникала бы потребность в поисках “внешней силы”, способной изменить военный, политический, экономический баланс в регионе.[40] Однако пока что малые государства ЮА с настороженностью относятся к индийским интеграционным инициативам, в частности, к идее установления в Южной Азии зоны свободной торговли с единой валютой, поскольку опасаются, что асимметричное развитие экономик региона станет причиной потерь этих стран во внешней торговле и приведет к нарастанию их экономической зависимости от Индии.[41]
В то же время, следует признать, что малые государства ЮА уже вносят весомый вклад в развитие регионального сотрудничества, в котором они серьезно заинтересованы в силу объективных экономических причин. В конце 90-х гг., во многом благодаря их усилиям, региональное сотрудничество в Южной Азии дополнилось межрегиональным: в 1997 г. была образована Организация экономического сотрудничества стран Бенгальского залива (BIMST-EC) в составе Бангладеш, Индии, Мьянмы, Шри-Ланки и Таиланда [42]. Этот проект участницами, традиционно поддерживающими тесные культурные и экономические связи.
Большую популярность у бизнес-элит заинтересованных стран завоевала и идея субрегионального экономического сотрудничества в формате Южоазиатского четырехугольника развития (SAGQ), охватывающего Бангладеш, Бутан, Непал, северо-восточные районы Индии. Эта обширная территория с богатыми природными ресурсами, но бедной инфраструктурой могла бы развиваться гораздо эффективнее, если бы единые для всего субрегиона экономические и экологические проблемы (такие, как рациональное использование водных ресурсов или свободный морской экспорт продукции пригималайских районов) решались сообща.[43]
Идея межрегионального сотрудничества получила неожиданно мощный импульс, когда во время прошлогоднего визита президента Индии К.Р. Нараянана в КНР (май 2000 г.) с китайской стороны прозвучало предложение об установлении тесных экономических связей между китайской провинцией Юньнань, Мьянмой, Бангладеш и северо-восточными штатами Индии (“куньминская инициатива”). Сотрудничество в формате этого межрегионального четырехугольника позволило бы Китаю активнее развивать инфраструктуру своих юго-западных и западных районов, расширить товарное производство и экспорт, поскольку трянгппртировка юньнаньской продукции к побережью Индийского, а не Тихого океана обходилась бы значительно дешевле.[44] Этот проект нашел понимание у правительств Мьянмы и Бангладеш, оценивших благоприятные перспективы подобной кооперации для развития экономики их государств, однако Индия пока не спешит давать согласие на свое участие в них, опасаясь усиления позиций КНР в Бенгальском заливе. Индийские политики предпочитают решать вопросы сотрудничества с Китаем в рамках Регионального форума АСЕАН (АРФ), надеясь таким образом придать своей стране больше политического веса в Азии и впоследствии в полном масштабе подключиться к межрегиональному диалогу ЮА-АТР. Развитие отношений с Ассоциацией государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН), по единодушному мнению индийских экспертов, станет одним из ключевых направлений внешней политики Индии в XXI веке.
Важные перемены в региональной обстановке, связанные с коллективной инициативой государств Юго-Восточной Азии, в конце 60-х гг. впервые заявивших о себе как о самостоятельной силе в международных отношениях, стали одним из факторов, способствующих сближению внешнеполитических интересов Китая и Индии и нормализации китайско-индийских отношений. Образованная в 1967 г. как инструмент противодействия “коммунистическому наступлению” в Южной и Юго-Восточной Азии, АСЕАН к середине 90-х гг. превратилась в весомую международную организацию, которая, помимо внутренних проблем социально-экономического характера, начала решать вопросы “кооперативной безопасности” АТР.
В 1993 г. был основан Региональный форум АСЕАН (АРФ), задуманный как инструмент многостороннего обсуждения проблем безопасности, которое способствовало бы укреплению взаимного доверия и мирному урегулированию конфликтов между государствами региона. В качестве “кодекса поведения” участниками форума были приняты принципы и цели Договора о дружбе и сотрудничестве в Юго-Восточной Азии (1976 г.), базового правового документа АСЕАН. В рамках АРФ был выработан механизм, позволяющий небольшим государствам приходить к единому мнению по отдельным важным политическим вопросам и обязывающий крупные державы учитывать их общую, согласованную позицию при принятии значимых государственных решений.
В работе АРФ участвуют не только страны Юго-Восточной Азии, но и государства-партнеры АСЕАН по диалогу. В число последних входят Индия (с 1995 г.) и Китай (с 1996 г.). Регулярные контакты на уровне министров в рамках АРФ способствуют укреплению доверия между двумя крупнейшими азиатскими державами и помогают им развивать более предсказуемые и конструктивные взаимоотношения. В то же время, Нью-Дели не оставляет надежд использовать АСЕАН как часть противовеса растущей китайской мощи. Индийские военные аналитики публично заявляют, что неуклонно увеличивающийся военный и экономический потенциал КНР представляет серьезную угрозу не только Индии, но и странам Восточной Азии, и призывают их сплотиться вокруг Индии и Японии, двух “альтернативных” региональных центров силы, чтобы не допустить абсолютного преобладания Китая в АТР.[45] Китай, разумеется, ревностно (хотя более взвешенно, чем прежде) относится к попыткам Индии ограничить его влияние на азиатские страны, и эта проблема, по-видимому, в ближайшие годы останется серьезным камнем преткновения, мешающим прогрессу в полноценном сотрудничестве двух держав.
Тем не менее, опыт последних десятилетий показал, что Индия и Китай, несмотря на все существующие между ними разногласия, нуждаются друг в друге. Во время переговоров, прошедших в мае 2000 г. в Пекине между Президентом Индии К.Р. Нараянаном и Председателем КНР Цзян Цзэминем, оба лидера пришли к общему мнению, что Индии и Китаю необходимо “отказаться от былого соперничества за влияние в Азии и перейти к взаимовыгодному сотрудничеству, особенно по таким приоритетным направлениям, как развитие информационных технологий и борьба с международным терроризмом”. В ходе бесед были затронуты вопросы глобальной и региональной безопасности, причем стороны сошлись на том, что Индии и Китаю следует выдвинуть в ООН совместную инициативу, направленную на защиту прав и интересов развивающихся стран и установление нового, справедливого мирового порядка”, основу которого должны составить сформулированные Дж. Неру и Чжоу Эньлаем “пять принципов мирного сосуществования”.[46]
К.Р. Нараянан и Цзян Цзэминь выразили уверенность в дальнейшем расширении и укреплении индийско-китайских отношений, которые китайские политологи сегодня определяют как “естественное стратегическое партнерство”.[47] Сделав важный шаг на пути к примирению, Индия и Китай вступили в XXI век со взаимной надеждой на новые перспективы более тесного, конструктивного и взаимовыгодного сотрудничества.

Примечания:


[19] Каушик Д. Треугольник выживания: Индия-Россия-Китай (интервью. // Слово. 28-27 мая 1999. №39 (55). С. 3.
[20] Singh S. Sino-Indian Ties: Moving Beyond Confidence-Building Measures // The South African Journal of International Affairs. Johannesburg, Winter 1997. VoL4. №2. P. 131. ^;>-.5- .
[21] Ibid.. P. 140,
[22] Chakravartty S. President of India in China: A Productive Visit // Mainstream. New Delhi, June 10, 2000. Vol. 38. № 25. P. 5.
[23] Ranganathan C.V., Khanna V.C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000. Pp. 98-99.
[24] Singh J. Post-Cold War Security Situation in Southern Asia // Strategic Analysis. New Delhi, Apr. 1994. Vol. 17. № 1. P. 18.
[25] Ranganathan C.V., Khanna V.C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000. Pp. 145-146.
[26] Ranganathan C.V., India-China Relations: Problems and Perspectives // World Affairs. New Delhi, Apr.-Jun. 1998. Vol. 2. № 2. Pp. 108-109.
[27] Ranganathan C.V., Khanna V.C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000. P. 147.
[28] Vivekanandan B. CTBT and India's Future // International Studies. New Delhi, Oct-Dec. 1999. Vol. 36. № 4. Pp. 374-375.
[29] Ibid. P. 374.
[30] Singh K.R. International Terrorism as an Instrument of State Policy // International Studies. New Delhi, Apr.-Jun. 1995. Vol. 32. № 2. P. 120.
[31] Chakravartty S. President of India in China: A Productive Visit // Mainstream. New Delhi, June 10, 2000. Vol. 38. № 25. P. 5.
[32] Ranganathan C.V., Khanna V.C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000- Pp. 147-148.
[33] Pandey M. For Tibetans, India Matters More than West // The Sunday Times of India. New Delhi, October 1, 2000. Vol.8. №40. P.14.
[35] Gupta R. Buddhism Goes Full Circle in Enlightened India // The Weekend Australian. February 26-27, 1994. P. 13.
[36] Ranganathan C.V., Khanna V.C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000. P. 176.
[37] Baru S. The Economic Dimension of India's Foreign Policy // World Affairs. New Delhi, Apr.-Jun. 1998. Vol. 2. № 2. Pp. 89-93; 97-101.
[38] Ranganathan C.V., Khanna V.C. India and China: The Way Ahead after "Mao's India War". New Delhi: Har-Anand Publications, 2000. P. 121.
[40] Kumar S. Rethinking Security in South Asia // International Studies.' New3" Delrtf, Apr.-Jun. 1999. Vol. 36. № 2. P. 103.
[41] Rodrigo N, Attempts at Regional Cooperation in South Asia // World Affairs. New Delhi, Jan.-Mar. 1999. Vol. 3. № 1. Pp. 17; 24.
[42] С 1998 г. к форуму BIMST-EC в качестве наблюдателя присоединился Непал.
[43] Ahsan A. Bangladesh's Foreign Policy: In Search of Security and a New Role // World Affairs. New Delhi, Jan.-Mar. 1999. Vol. 3. № 1. Pp.54-56.
[44] Chakravartt.y S. President of India in China: A Productive Visit' // Mainstream. New Delhi, June 10, 2000. Vol. 38. № 25. Pp 32-33.
[45] CM. Malik J. Mohan. China-India Relations in the Post-Soviet Era: ThЈ Continuing,-Ri valry // China Quarterly. London, June 1995. №142. P.322.
[46] Chakravartty S. President of India in China: A Productive Visit // Mainstream. New Delhi, June 10, 2000. Vol. 38. № 25. Pp.4-6.
[47] Такого мнения, в частности, придерживается известный китайский индолог Ван Хунвэй, профессор пекинского Института Азиатско-Тихоокеанских исследований. Цит. по:. Chakravartty S. President of India in China: A Productive Visit // Mainstream. New Delhi, June 10, 2000. Vol. 38. № 25. P.5.

Вернуться в раздел: Внешняя политика Китая
East.syxa.net : Главная страница