Русско-китайская библиотека

OCR Бычков М.Н.

О Ван Вэе и его поэзии

Китайская поэзия, одна из самых старых в мире, существует почти три
тысячи лет. Она знала на своем долгом пути эпохи подъема и упадка, времена
стремительных взлетов и открытий и века застоя с бесконечными перепевами
однажды уже найденного. Первыми вехами на ее пути были "Книга песен"
("Шицзин") и "Чуские строфы" ("Чуцы"); позднее - народные песни, собранные
чиновниками из "Музыкальной палаты" ("Юэфу"), и "Девятнадцать древних
стихотворений", поэзия Цао Чжи (III в.) и Тао Юань-мина (IV-V вв.). Значение
последнего особенно велико: по словам крупнейшего советского китаеведа
академика В. М. Алексеева, этот поэт сыграл в китайской поэзии "роль нашего
Пушкина" - его творчество в огромной мере определило развитие поэзии в
последующие века и подготовило ее небывалый дотоле расцвет в эпоху Тан. В
этот период (VII-Х вв.) наиболее полно и совершенно воплотились заложенные в
китайской поэзии возможности. Тогда творила плеяда поэтов, не имеющая себе
равных по обилию и разнообразию талантов ни в предыдущие, ни в последующие
века развития китайской поэзии: Ли Бо и Ду Фу, Мэн Хао-жань и Бо Цзюй-и,
Хань Юй и Лю Цзун-юань, Ли Хэ и Ли Шан-инь, Ду My и Юань Чжэнь и многие,
многие другие. Пожалуй, лишь позднейшая, сунская эпоха (X-XIII вв.), эпоха
Су Ши и Лу Ю, Синь Ци-цзи и Ли Цин-чжао, сопоставима с эпохой Тан. И одно из
первых мест в этом перечне славных имен по праву принадлежит Ван Вэю,
творчество которого, наряду с творчеством его великих современников Ли Бо и
Ду Фу, стало одной из вершин танской, а следовательно, и всей китайской
поэзии.
Как и всякий великий поэт, он был первооткрывателем, пролагателем новых
путей. И если Тао Юань-мин, певец деревенского приволья, освободил поэзию от
схоластической отвлеченности и вновь - через многие века после "Шицзина" - в
полной мере приобщил ее к миру простых человеческих радостей, если Ли Бо
сообщил ей могучий романтический импульс, если Ду Фу придал ей классическую
строгость {"На протяжении многих веков истории поэтического искусства, за
индивидуальным многообразием поэтических форм, нам кажется существенным
противопоставить друг другу два типа поэтического творчества. Мы обозначим
их условно как искусство классическое и романтическое... Мы... говорим
сейчас не об историческом явлении в его индивидуальном богатстве и
своеобразии, а о некотором постоянном, вневременном типе поэтического
творчества" (В. М. Жирмунский. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. "О
поэзии классической и романтической". / Л.: Наука, 1977, С. 134).} и
обогатил ее высокой гражданственностью, то Ван Вэй - величайший и
вдохновеннейший из певцов природы.
О жизни Ван Вэя, как и о жизни многих других старых китайских поэтов,
известно немногое - мы не знаем даже точных дат его рождения и смерти
{Принято считать, что он родился в 701 г. и скончался в 761 г. По другим,
менее достоверным, данным он родился в 699 г. и умер в 759 г.}. Он родился в
Ци (нынешний уезд Цисянь в провинции Шаньси, находящейся в северо-западной
части Центрального Китая), в семье чиновника. Поэтический талант обнаружился
в нем очень рано, и к двадцати годам он уже создал некоторые из известных
своих произведений, в их числе "Персиковый источник" - блестящее подражание
прославленной поэме Тао Юань-мина, а также знаменитое, ставшее очень
популярным четверостишие "В девятый день девятой луны вспоминаю о братьях,
оставшихся к востоку от горы". В двадцать лет он сдал экзамены на высшую
ученую степень цзиньши и получил при дворе пост музыкального распорядителя.
Однако начавшаяся было успешно карьера вскоре внезапно прервалась: во время
исполнения церемониального танца придворные актеры допустили какую-то
оплошность, за что Ван Вэй был тут же отрешен от должности и сослан в
захолустную приморскую область Цзичжоу в Восточном Китае, где и занял
мелкий чиновничий пост.
Лишь десять лет спустя он вновь появляется в столице и поступает на
службу к влиятельному сановнику Чжан Цзю-лину. Но уже через несколько лет
Чжан Цзю-лин, просвещенный и дальновидный министр, заботившийся об интересах
страны и о привлечении к государственным делам талантливых людей, попал в
опалу, был отстранен от высоких должностей и сослан на юг, а его место занял
ловкий и беспринципный царедворец Ли Линь-фу, деятельность которого в
немалой мере ускорила наступление того тяжелого кризиса, который двумя
десятилетиями позже разразился в процветавшем дотоле Танском государстве.
Падение Чжан Цзю-лина и последовавшее за этим засилье временщиков и
авантюристов, окруживших императорский трон, несомненно, сказалось на
дальнейшем жизненном пути Ван Вэя и на его устремлениях. Он не оставил
службу, но прежняя его вера в то, что службой своей он может принести пользу
стране, была, по-видимому, серьезно поколеблена. Он получает новые должности
и чины в различных районах обширной империи, совершает поездку на западную
границу - эта поездка нашла свое отражение в великолепном цикле его
"пограничных" стихов. Он уже приобрел широкую известность как поэт,
музыкант, каллиграф и художник; некоторые из его стихотворений, например,
"Память о друге" или "Под ветер прохладный, при ясной луне горьки тоскливые
думы", положенные на музыку, стали популярными песнями. О музыкальности его
ходили легенды: рассказывают, что однажды, увидев картину, изображавшую
играющих музыкантов, он безошибочно назвал не только исполнявшееся
произведение, но даже точно указал такт. Перед Ван Вэем и его младшим братом
Ван Цзинем, тоже одаренным поэтом, раскрываются двери самых знатных домов.
Но мысли об уходе на покой, об отшельническом уединении среди "гор и вод",
"полей и садов" с годами все сильнее и настойчивее овладевают поэтом: "С
каждым днем все слабей // Любовь и привычка к родне. // С каждым днем все
сильней // Стремленье к покою во мне. // Немного еще - // И в дорогу
пуститься готов. // Неужель дожидаться // Прихода вечерних годов?" ("Из
стихов на случай", 1).
Истоки отшельнических настроений Ван Вэя коренятся и в многовековой
китайской традиции, идущей от древних мудрецов, и в буддизме, ревностным
последователем которого он был с детства и до конца своих дней. Надо думать,
способствовали им и служебные неудачи ближайших друзей поэта, чьи таланты не
нашли должного применения на государственном поприще, и общее ухудшение дел
в стране, явственно обозначившееся в последние годы царствования императора
Сюань-цзуна. Не порывая окончательно со службой, поэт все чаще и чаще
перемежает ее с длительными "отлучками" в мир "гор и вод". Сначала его
прибежищем становится дом в горах Чжуннань (или Южных горах, как он их часто
называет в своих стихах). Затем таким оазисом в мире суеты, "Персиковым
источником", стал для Ван Вэя его загородный дом на реке Ванчуань - в
уединенной живописной местности в столичном уезде, неподалеку от гор
Чжуннань. Рано овдовевший поэт живет здесь один, но его постоянно навещают
друзья. Он был в дружбе со многими своими современниками, в том числе с
известными поэтами Пэй Ди и Чу Гуан-си, а еще ранее - с Мэн Хао-жанем.
Только случайно не встретился он с Ду Фу, который посетил ванчуаньское
жилище Ван Вэя, но не застал хозяина дома. Он посвящает свои досуги поэзии,
музыке, живописи; многие из шедевров его пейзажной лирики скорее всего
созданы именно в эти годы. В их числе знаменитый цикл "Река Ванчуань" из
двадцати стихотворений, в которых воспеты особенно любимые поэтом уголки
местной природы, - итог своего рода дружеского состязания с Пэй Ди,
создавшим ответный цикл стихов под тем же названием {Следуя давней и славной
традиции помещать эти циклы в корпусе одного издания, мы приводим их в
антологии существующих на сегодняшний день переводов в отделе "Приложения".
См. с. 387-498 наст, издания.- Прим. составителя.}. Образ жизни поэта, к
тому времени уже довольно крупного чиновника, был, судя по стихам, самым
простым и скромным - хотя встречающиеся в тех же стихах упоминания о
"бедности" и о "лачуге" скорее всего лишь дань устоявшейся традиции.
Мятеж, поднятый в 755 году императорским фаворитом Ань Лу-шанем,
попытавшимся захватить трон, и потрясший огромную империю до основания,
прервал мирную жизнь старого поэта. Обе столицы страны - Чанъань и Лоян -
оказались в руках мятежников, император бежал в юго-западную область Шу и
вскоре отрекся от престола, а Ван Вэй, подобно многим другим чиновникам, был
схвачен мятежниками и затем принужден был поступить на службу к узурпатору.
Еще когда он находился под арестом в столичном храме Путисы, его навестил
там Пэй Ди и рассказал о пиршестве, устроенном мятежниками в захваченном ими
императорском дворце, на берегу пруда Застывшей Лазури: согнанные на
празднество придворные музыканты, едва начав петь, разрыдались, а один из
них бросил на землю лютню и, обратясь лицом на запад (туда, где находился в
это время законный император), громко застонал - за что был тут же растерзан
по приказанию Ань Лу-шаня. Ван Вэй, потрясенный услышанным, сложил
стихотворение и тут же прочел его другу. Экспромт получил известность, дошел
он и до нового императора - Су-цзуна и вместе с ходатайством младшего брата
поэта - Ван Цзиня, уже крупного сановника, - в немалой мере способствовал
смягчению участи поэта после возвращения в столицу императорских войск: за
свою подневольную службу узурпатору он был лишь понижен в должности. К тому
же наказание было непродолжительным, и вскоре Ван Вэй вновь стал быстро
подниматься вверх по служебной лестнице, достигнув должности шаншу ючэна -
заместителя министра. Вскоре после этого последнего назначения Ван Вэй
скончался - как уже сказано выше, предположительно в 761 году - в возрасте
шестидесяти лет.
Жизненный и творческий путь Ван Вэя приходится на первые шесть
десятилетий VIII века, оказавшиеся в истории танской поэзии своеобразным
"пиком", своего рода "золотым веком" в "золотом веке". Причем Ван Вэй был не
просто современником и свидетелем этого "золотого века", но и одним из
деятельных его творцов, ибо поэзия его, сумевшая сочетать в себе высочайшее
словесное мастерство с чисто живописной пластикой, стала одним из высших
творческих достижений эпохи.
Творчество поэта многообразно: в нем и отзвуки "Чуских строф", и
древних народных песен, стихов Тао Юаньмина и его современников; он писал и
"старые стихи" ("гу ши") с их более свободной формой, и отточенные "стихи
современного стиля" ("цзинь ти ши") - с четким и стройным чередованием
присущих китайским словам музыкальных тонов. Он воспевал дружбу и
отшельничество, тяготы дальних походов и тоску одинокой женщины, подвиги
странствующих удальцов и мирные бдения буддийских монахов; есть у него стихи
на исторические темы и бытовые зарисовки, размышления о старости и о
бренности мирской, стихи о достойных мужах, оказавшихся не у дел, и о
развлечениях столичной знати, и, конечно же, многочисленные стихи о полях и
садах, о горах и водах. Без преувеличения можно сказать, что он так или
иначе затронул в своей поэзии едва ли не все темы, волновавшие его
предшественников и современников, причем сделал это своеобразно и ярко,
сумев даже в темах, явно находящихся на периферии его творчества (например,
в своих "пограничных" стихах или в стихах, обличающих столичную знать), в
чем-то предвосхитить позднейшие достижения таких признанных мастеров, как
Бо Цзюй-и или Синь Ци-цзи.
Сколько энергии и движения в таких его строках, как "Что ни десять ли -
// Гонят вскачь коня. // Что ни пять - // Свистящий размах ремня. //
Донесенье наместнику // Прибыло в срок: // Цзюцюань осадила // Хуннская
рать. // Снегопад на заставе // Все заволок, // Даже дыма сигнальных костров
// Не видать" ("На границе").
И как это расходится с привычным представлением о Ван Вэе как о сугубо
"тихом", даже "тишайшем" поэте!
А разве не напоминают будущих "Циньских напевов" Бо Цзюй-и такие стихи
Ван Вэя: "Беззаботна, беспечна // Одетая в шелк молодежь. // В наипервых
домах // Появляется часто она. // Уродилась в богатстве, // Наследной
казны не сочтешь, // Благосклонностью царской // От юности одарена. // Не
обучена с детства. // В достатке мясная еда. // В золоченых колясках //
Разъезжает везде и всегда..." ("Чжэн и Хо, жители гор").
Превосходны "исторические" стихи поэта, глубоко лиричны его стихи о
тоскующих женщинах.
Все это дает нам основание несколько шире взглянуть на его творчество и
отойти от привычной оценки Ван Вэя как поэта-"отшельника", певца
отшельнических настроений, и только. Приведенные выше примеры (число их,
при желании, нетрудно умножить) существенно дополняют и обогащают основной
поток творчества поэта и дают возможность более точно и объективно судить об
этом творчестве в целом. В то же время они отнюдь не опровергают того факта,
что главной темой Ван Вэя, отмеченной высшими его творческими достижениями,
была тема природы и жизни среди природы. Именно здесь Ван Вэй как поэт был
наиболее своеобразен и оригинален, именно на этом пути ему суждено было
сделать главные свои художественные открытия и создать свои вершинные
творения.
Тема природы в китайской поэзии имеет многовековые традиции, восходящие
еще к "Шицзину". Она представлена в "Чуских строфах" и в прозопоэтических
одах "фу" с их пышными описаниями, в поэзии III-IV веков, но самостоятельное
значение приобретает лишь с V века - в творчестве поэта Се Лин-юня, который
считается истинным основоположником жанра пейзажной поэзии в чистом ее виде.
В творчестве старшего современника и друга Ван Вэя поэта Мэн Хао-жаня
(689-740) пейзажная лирика достигает подлинной зрелости и высокого
совершенства. Картины природы в стихах Мэн Хао-жаня, как правило, строго
определенны, конкретны и зримы, они уже лишены расплывчатости,
приблизительности и наивного аллегоризма, которые были еще в немалой мере
свойственны пейзажной лирике его предшественников. В этом нетрудно убедиться
на примере одного из лучших стихотворений поэта "Осенью поднимаюсь на
Ланьшань. Посылаю Чжану Пятому":

На Бэйшане
среди облаков белых
Старый отшельник
рад своему покою...

Высмотреть друга
я восхожу на вершину.
Сердце летит,
вслед за птицами исчезает.

Как-то грустно:
склонилось к закату солнце.
Но и радость:
возникли чистые дали.

Вот я вижу -
идущие в села люди
К берегам вышли,
у пристани отдыхают.

Близко от неба
деревья как мелкий кустарник.
На причале
лодка совсем как месяц...

(Перевод Л. Эйдлина)

В стихах этих, в их образах и настроении, уже немало общего со стихами
Ван Вэя, который испытал влияние поэзии своего старшего друга и, несомненно,
был многим ему обязан. Еще одно подтверждение тому - знаменитое "Весеннее
утро", созданное Мэн Хао-жанем в жанре лирической миниатюры-цзюэцзюй, в
жанре, который столь талантливо развил в своем творчестве Ван Вэй:

Меня весной
не утро пробудило:
Я отовсюду
слышу крики птиц.
Ночь напролет
шумели дождь и ветер.
Цветов опавших
сколько - посмотри!

(Перевод Л. Эйдлина)

Помимо открытий Мэн Хао-жаня пейзажная лирика Ван Вэя вобрала в себя
достижения многих других предшественников поэта, органично усвоив весь
многовековой опыт старой поэзии. Стихи Ван Вэя полны "перекличек" с "Чускими
строфами" и песнями "юэфу", с поэзией Тао Юань-мина и Се Лин-юня, они
изобилуют скрытыми и полускрытыми "цитатами", искусно обыгрываемыми в
новом контексте. При этом обильное "цитирование" предшественников отнюдь не
перегружает стихов Ван Вэя, не вредит их художественной целостности и
своеобразию - настолько естественно и органично вплетена инородная лексика в
ванвэевский текст. Тем, кто будет читать пейзажный цикл "Река Ванчуань",
наверное, и в голову не придет, что едва ли не половина этих легких,
прозрачных, воздушных, будто на одном дыхании созданных четверостиший
содержит в себе образы из древних сочинений - прежде всего из особенно
любимых поэтом "Чуских строф". Ибо огромная эрудиция поэта легко и
свободно вошла в его внутренний мир и растворилась в нем, а высокая
литературность, в лучшем смысле этого слова, его поэзии просто и естественно
сочеталась с живым, неповторимым, непосредственным поэтическим чувством и
наблюдательностью художника.
Поэзии Ван Вэя свойствен особо внимательный и пристальный взгляд на
природу, какого прежняя китайская поэзия, пожалуй, до него не знала.
Философия чань (дзэн)-буддизма, которую Ван Вэй исповедовал, а также
даосская философия Лао-цзы и Чжуан-цзы учили его видеть в природе высшее
выражение естественности, высшее проявление сути вещей. Любое явление в
природе, каким бы малым оно ни казалось, любой миг в вечной жизни природы -
драгоценны, как драгоценен, исполнен высокого смысла каждый миг общения с
нею. Для истинного поэта природы нет тем больших и малых, нет картин
высоких и низких, нет мелочей. Быть может, отсюда та присущая Ван Вэю любовь
к "крупному плану" в изображении картин природы, к тем "мелочам", мимо
которых нередко проходили прежние поэты и художественное воссоздание которых
стало одним из высших завоеваний ванвэевской поэзии: "Дождь моросит // На
хмурой заре. // Вяло забрезжил // День на дворе. // Вижу лишайник // На
старой стене: // Хочет вползти// На платье ко мне" ("Пишу с натуры").
Едва ли не первый в китайской поэзии Ван Вэй обратил внимание на
скромное это событие в жизни природы - и посвятил ему стихи. Вот это
стремление и умение увидеть целый мир в капельке росы, воссоздать картину
природы или передать рожденное ею настроение с помощью немногих скупо
отобранных деталей - характерное свойство пейзажной лирики Ван Вэя,
доведенное им до совершенства и ставшее достоянием всей последующей
китайской поэзии. Возможно, что неискушенному читателю многие стихи Ван Вэя
или его ученика и друга Пэй Ди покажутся "бессодержательными", написанными
вроде бы "ни о чем": солнечный луч прокрался в чащу и прилег на мох... По
склону горы, тронутой красками осени, блуждает вечерняя дымка - от этого
листва кажется то ярче, то темнее... Ряска на сонном пруду сомкнулась
вслед за проплывшей лодкой - а ветви ивы опять ее размели... Взлетела цапля,
испугавшись брызг... Баклан поймал рыбешку... Зачастили дожди в горах -
опавшие листья некому подмести... Солнце садится - холодно на реке, а над
рекой - бесцветные облака... Яркий свет луны вспугнул дремлющих птиц, и они
поют над весенним ручьем... Легкий ветерок разносит повсюду лепестки цветов
- а иволга с ними играет... Но все это - великая природа в бесчисленных
своих проявлениях и изменениях, в бесконечном своем многообразии и единстве,
в вечной и совершенной своей красоте. И чтобы поведать об этом и выразить в
слове ее сокровенную суть, поэтам совсем не нужны большие полотна и
подробные описания - достаточно нескольких - как бы случайных - штрихов,
двух-трех - будто небрежно брошенных - цветовых пятен... Только брошены эти
штрихи и пятна безошибочно верной рукой больших мастеров.
Бывают в общении поэта с природой и высшие моменты внезапного
"озарения", когда он, созерцая, вдруг постигает истину о мире во всей ее
полноте, находит внезапный ответ на все загадки бытия. Мгновенья эти
приходят неожиданно: их могут породить вид цветущей сливы или лунный свет,
проникший в чащу леса, запах цветов корицы или плодов горного кизила,
журчанье ручья или дождевые капли на листьях... Поэт стремится уловить эти
мгновения, зафиксировать их в слове и передать другим как некую благую
весть. Этой же цели служат и готовые, устойчивые формулы, повторяющиеся из
стихотворения в стихотворение: белые облака, запертая калитка, тишина и
безлюдье - символы отшельничества, уединения, отрешенности от мира,
призванные сразу же пробудить соответствующие ассоциации в читателе. Все
это делает поэзию Ван Вэя многослойной, как многослойна суфийская лирика,
полной намеков и недосказанности. Она учит не только созерцать природу, но и
размышлять о ней и, размышляя, понимать.
Нетрудно заметить, что поэтический мир Ван Вэя - это мир, увиденный и
изображенный не только истинным поэтом, но и зорко видящим художником. Ван
Вэй и был художником, причем - насколько мы можем теперь судить по отзывам
современников и немногим сохранившимся копиям с его картин - художником не
менее значительным, чем поэт. В одном из поздних и "итоговых" своих
стихотворений он сам полушутя-полусерьезно говорит, что в прошлом своем
перерождении был скорее всего художником, а не поэтом - завершая, впрочем,
слова свои тем, что сердце его знать не хочет ни о славе художника, ни о
славе поэта... Он считается основоположником так называемой "южной школы" в
китайской буддистской живописи, к которой, по словам исследователя,
"...условно говоря, относятся те мастера, которые предпочитали тушь
многокрасочности, эскизную, свободную манеру - педантичной и описательной,
выражение сути (идеи) вещи - ее конкретной достоверности и, наконец, не
сюжетом и бытописанием были связаны с литературой, а сложной системой
ассоциаций" {Е. В. Завадская. Эстетические проблемы живописи старого Китая.
/ М.: Искусство, 1975, С. 201.}. Ему же припис ывается и знаменитый трактат
"Тайны живописи" - одно из основополагающих сочинений по теории живописи,
оказавшее большое влияние на последующее развитие теории и практики живописи
в Китае. Сочинение это, написанное превосходной, высокопоэтичной ритмической
прозой, можно также рассматривать и как своеобразный комментарий к пейзажной
лирике Ван Вэя, где образы поэтические по большей части трудно отделить от
образов чисто живописных, не случайно крылатыми стали слова поэта Су Ши:
"Наслаждаюсь стихами Мо-цзе {Мо-цзе - второе имя Ван Вэя.} - в стихах его -
картины; гляжу на картины Мо-цзе - в картинах его - стихи". Действительно,
пейзажная лирика Ван Вэя удивительно живописна, "картинка" в лучшем смысле
этого слова - классическим примером опять же может служить цикл "Река
Ванчуань", где большинство стихотворений (за исключением нескольких,
заполненных историческими и мифологическими ассоциациями) представляют
своего рода живопись в слове - или картины, выполненные словом: "Отмель у
белых камней // Прозрачна, мелка. // Заросли тростника - // Рядом со мной.
// На запад и на восток - // Река и река: // Волны моют песок // Под ясной
луной" ("Отмель у белых камней").
А сколько свежести, чисто живописной гармонии и совершенства в
небольшой весенней картинке из цикла "Радости полей и садов", будто сошедшей
со свитка старого китайского мастера: "Персик в цвету // Ночным окроплен
дождем. // Вешний туман // Ивы обвил опять. // Летят лепестки - // Слуга
подметет потом. // Иволга плачет, // А гость мой изволит спать".
Не будет, наверное, преувеличением сказать, что Ван Вэй - художник,
безвозвратно утраченный для нас в живописи, - в немалой мере сохранился и
дошел до нас в своих стихах, наглядно подтверждая тем самым приведенное выше
суждение Су Ши, ибо живопись в стихах Ван Вэя присутствует зримо и
несомненно.
Остается добавить, что в стихах о природе Ван Вэй проявил себя
художником разносторонним: он умел с редким совершенством писать о цветах и
птицах, о мирной жизни среди полей и садов - и он же мог при случае,
например, в "пограничных" своих стихах, буквально несколькими скупыми,
резкими штрихами передать суровую красоту пустынных степей. Подвластны были
его кисти и величественные картины природы - водные просторы, могучие горные
хребты (см. стихотворение "Горы Чжуннань").
Воздействие пейзажной поэзии Ван Вэя на творчество его современников и
поэтов последующих поколений было огромным и прослеживается на протяжении
веков. В творчестве Ван Вэя китайская пейзажная лирика поднялась на огромную
художественную высоту и обрела основные свои черты, определившие едва ли не
все дальнейшее ее развитие. Став непременной, а нередко и важнейшей частью
творчества подавляющего большинства танских и сунских поэтов, разработанная
с удивительной полнотой, глубиной и художественным совершенством, китайская
поэзия природы стала феноменом мирового значения, одним из высших достижений
не только китайской, но и мировой поэзии. И одно из самых почетных мест в
истории развития этого жанра заслуженно принадлежит великому поэту и
великому художнику Ван Вэю.

В. Т. Сухоруков

^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ Ю. К. ЩУЦКОГО^U

{Здесь и далее переводы Ю. К. Щуцкого воспроизводятся по изданию:
Антология китайской лирики VII-IX вв. по Р. Хр. / М-Пг.: ГИ, 1923,- Прим.
сост.}

Без названия

Видел я: в весеннем холодке
Распустилась слив краса.
Слышал я: запели вдалеке
Снова птичьи голоса.
Я в томлении своем весеннем
Вижу: зелена, нова,
Перед домом к яшмовым ступеням
Робко тянется трава.

Провожаю весну

День за днем старею я всечасно,
Как-то попусту, напрасно.
Год за годом вновь возвращена
К нам является весна.
Есть бокал вина, и без сомненья
В нем найдешь ты наслажденье.
Пусть цветы и полетят к земле -
Их напрасно не жалей!

Песнь взирающего вдаль на Чжуннаньские горы

Посвящаю сенатору Сюй'ю

Выходишь ты вниз, вниз из сената,
И видишь: настало уже время заката.
Скорбишь ты о том (знаю я, знаю!),
Что эти мирские дела очень мешают.
Ты около двух старых и стройных
Деревьев с коня соскочил, глядя спокойно.
Не едешь домой. Смотришь в просторы,
И видишь в туманной дали синие горы.

<ul><a name=1></a><h2>ИЗ СТИХОВ "ДОМ ХУАНФУ ЮЭ В ДОЛИНЕ ОБЛАКОВ"</h2></ul>

<ul><a name=2></a><h2>1.</h2></ul>
Поток, где поет птица

Живу я один на свободе,
Осыпались кассий цветы.
Вся ночь безмятежно проходит...
Весенние горы пусты.
Но птицу в горах на мгновенье
Вспугнула, поднявшись, луна:
И песня ее над весенним
Потоком средь ночи слышна.

В ответ братцу Чжан У*

Пырейная лачуга
В Чжуннани есть. Фасад
Ее встречает с юга
Вершин Чжуннаньских ряд.
Весь год гостей не вижу я,
Всегда закрыта дверь моя.
Весь день свобода здесь, и с ней
Усилий нет в душе моей.
Ты ловишь рыбу, пьешь вино,
И не вредит тебе оно.
Приди! - и будем мы с тобой
Ходить друг к другу, милый мой!

Вместе с Лу Сяном прохожу мимо беседки в саду ученого Цуй Син-цзуна

Деревья зеленые плотную тень
Повсюду собою накрыли.
Здесь мох утолщается каждый день,
И нет здесь, конечно, пыли.
Он, ноги скрестивши, без шапки сидит
Под этой высокой сосною;
На мир лишь белками с презреньем глядит
Живущий жизнью земною.

Покидаю Цуй Син-цзуна

Остановлены лошади в ряд; мы готовы
Разлучить рукава и полы.
Над каналом большим императорским снова
Начиняется чистый холод.
Впереди красотою сияя высоко,
Поднимаются горы-громады,
От тебя уезжаю я вдаль одиноко,
И опять на сердце досада.

Провожаю Юаня Второго, назначаемого в Аньси

Утренним дождем в Вэйчэне *
Чуть пыльца увлажнена.
Зелены у дома тени,
Свежесть ив обновлена.
Выпей, друг, при расставанье
Снова чарку наших вин!
Выйдешь ты из Янь-гуаня *
И останешься один.

На "Высокой Террасе" провожаю цензора Ли Синя

Провожать тебя всхожу
На "Высокую Террасу" и слежу,
Как безмерно далека
Протянулась и долина и река.
Солнце село; и назад
Птицы, возвращаяся, летят.
Ты же продолжаешь путь
И не остановишься передохнуть.

В девятый день девятой луны вспомнил о братьях в горах

Живу одиноко в чужой стороне,
Как причудливый странник. И вот,
Лишь радостный праздник Чун-яна * придет,
О родных я тоскую вдвойне.
Все братья теперь с волшебной травой,
(Вспоминается мне вдали)
Чтоб стебли воткнуть, на горы взошли...
Но кого-то там нет одного.

Фрейлина Бань Цзеюй *

Странно всем, что двери я закрыла
В терем, где храню белила.
Царь спустился из приемной залы,
Но его я не встречала.
Без конца смотрю, смотрю весь день я
В этот царский сад весенний.
Там, я слышу, говор раздается:
Кто-то * меж кустов смеется.

Прохожу мимо храма "Собравшихся благовоний"

Не знаю, где стоит в горах
Сянцзиский храм *. Но на утес
Я восхожу, и путь мой кос
Меж круч в туманных облаках.
Деревья древние вокруг...
Здесь нет тропинок. Между скал
Далекий колокола звук
В глуши откуда-то восстал.
За страшным камнем скрыт, ручей
Свое журчанье проглотил.
За темною сосною пыл
Остужен солнечных лучей.
Пуста излучина прудка,
Где дымка сумерек легка;
И созерцаньем укрощен
Точивший яд былой дракон.

Поднялся во храм "Исполненного прозрения"

Здесь, по "Земле Начальной" * вьется
Кверху тропинка в бамбуках.
Пик ненюфаров выдается
Над "градом-чудом" * в облаках.
Чуские три страны на склоне
Все здесь видны в окне моем.
Девять стремнин как на ладони
Вон там сравнялись за леском.
Вместо монашеских сидений
Травы здесь мягкие нежны.
Звуки индийских песнопений *
Под хвоей длинною сосны.
В этих пустотах обитаю
Вне "облаков закона" я.
Мир созерцая, постигаю,
Что "нет у Будды бытия" *.

Изнываю от жары

Землю наполнивши и небо,
Солнце багровое сгорает.
На горизонте, словно кручи,
Огнем сверкающие тучи.
Свернулись-ссохлись листья, где бы
Они ни выросли. Без края
Вокруг иссохшие луга.
Иссякла, высохла река.
Я замечаю тяжесть платья
И в самой легкой, редкой ткани.
Даже в густой листве растений
Страдаю: слишком мало тени...
У занавеса близко встать я
Теперь совсем не в состояньи.
Одежду из сырца сейчас
Мою второй и третий раз.
Весь мир, пылая жаром, светел.
За грань вселенной вышли мысли.
Стремятся, как долина в горы,
Они в воздушные просторы.
Издалека примчался ветер.
Откуда он - и не исчислить.
Река и море от волны
И беспокойны и мутны.
Но эта вечная забота
От тела только. Мне понятно,
Лишь на себя я оглянулся...
Еще я сердцем не проснулся -
И вдруг вступаю я в "Ворота
Росы Сладчайшей, Ароматной" *,
Где в чистом мире холодка
Для сердца радость велика.

Сижу одиноко ночью

Один грущу о волосах,
Что побелели на висках.
В пустынной комнате вот-вот
Вторая стража * пропоет.
Пошли дожди. Полно воды.
Опали горные плоды.
Под фонарем в траве звучат
Напевы звонкие цикад...
Конечно, пряди седины
Мы изменить уж не вольны;
И в золото другой металл
Никто из нас не превращал.
Хочу я знанье получить,
Чтоб боль и старость излечить.
Но в книгах то лишь вижу я,
Что "нет у Будды бытия" *.

Примечания

В ответ братцу Чжан У. - ...братцу... - Чжан У называл Ван Вэя старшим
братом; поэтому поэт и называет его братцем.

Провожаю Юаня Второго, назначаемого в Аньси. - Утренним дождем в
Вэйчэне... - Название города на р. Вэй, притоке р. Хуанхэ.

Ян-гуань - название заставы.

В девятый день девятой луны вспомнил о братьях в горах. - ...радостный
праздник Чун-яна... - В девятый день девятой луны - праздник Чун-ян, что
значит "двойное солнце". Девятка есть число, выражающее солнце, и поэтому
этот праздник справляется в день 9 сентября, в который принято втыкать в
землю стебли гадательной травы Шуюй (род имбиря) во избежание бед и
напастей.

Фрейлина Бань Цзеюй. - Придворная дама при императрице Сюй. Фаворитка
императора Чэн Ди (правил с 31 до 5 г. до P. X.). Утратив милость государя,
она попросила разрешения удалиться в Чансиньский дворец, где и жила в
уединении, не соперничая с новой возлюбленной государя, Чжао Фэйянь. Тем не
менее она была обвинена в применении магии против своей соперницы, и
остроумными ответами на обвинение заслужила себе историческую известность.

Кто-то... - т. е. Чжао Фэйянь, новая фаворитка.

Прохожу мимо храма "Собравшихся благовоний". - Сянцзиский храм - храм
"Собравшихся Благовоний".

Поднялся во храм "Исполненного прозрения". - ...по "Земле Начальной"...
- Земля, принадлежащая к храму. Название это заимствовано из "Сутры
(проповеди) о Нирване", где, между прочим, говорится: "...неисчислимы,
несметны, обильны, как песок р. Ганга, боддисаттвы вступили в "Начальную
Землю"", т. е. в один из райских садов.

"Град-чудо" - это самый храм. Так называет его Ван Вэй, заимствуя образ
из 7-й главы "Сутры Чистого Лотоса", повествующей о том, что некий Будда,
ведя сонмы людей в страну драгоценностей (Нирвану), заметил, что люди
начали уставать. Тогда он создал "Град-чудо" - марево, видимое вдали, к
которому люди и устремились, напрягая последние силы. Поддерживая стремление
людей таким образом, Будда довел всех до страны драгоценностей.

Звуки индийских песнопений... - Часть службы в буддийских храмах
совершается на языке Древней Индии - санскрите. Поэтому культовые песнопения
буддистов обычно называются индийскими словами или индийскими звуками.

..."нет у Будды бытия". - Догматически у Будды нет бытия - жизни, нет
небытия - смерти. Он не рождается и не умирает.

Изнываю от жары. - "Ворота Росы Сладчайшей, Ароматной"... - Учения
Будды.

Сижу одиноко ночью. - Вторая стража - время от 9 до 11 часов вечера.

..."нет у Будды бытия". - см. выше.

Ю. К. Щуцкий

^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ АКАД. В. М. АЛЕКСЕЕВА^U

{* Перевод и комментарий акад. В. М. Алексеева воспроизводятся по
изданию: В. М. Алексеев. Китайская литература / М.: Наука, 1978. - Прим.
сост.}

На прощанье

Слезаю с коня, вином тебя угощаю.
Вопросы к тебе: куда ты теперь идешь?
Ты мне говоришь: во всем мне здесь неудача

уйду я лежать там, где-то в Южных горах.
Так, брат, уходи; к тебе нет больше вопросов
в то время, когда белых здесь туч без конца.

Введение. Бегство неудачника от мира и карьеры - одна из доминирующих
тем китайской классической поэзии, навеянных даосскими мотивами поэзии и
философии. Поэт, обнаруживающий в себе, после конфуцианского образования,
хоть частицу дао, этим самым навсегда отклоняется от мира. В чем же искать
спасения? В природе - там, где бесконечные гряды облаков навевают ту же идею
бесконечности.

Автор. Один из самых знаменитых поэтов танской эпохи и китайских поэтов
вообще, выдающийся художник-пейзажист, о котором его почитатель и тоже один
из крупнейших поэтов Китая, Су Ши (Дун-по), сказал бессмертное: "Ван Вэй -
это стих в картине и в стихе картина" (шичжун ю хуа, хуачжун ю ши), и,
конечно, каллиграф высоких достижений. Его жизнь (701-761), начавшаяся
блистательной придворною карьерой, сменившейся позорной службой у
презираемого им бунтовщика Ань Лушаня, закончилась поэтическим одиночеством
и монашеством в буддийстве, которое отразилось в его поэзии и даже в его
имени (Мо-цзе). Его колоссальная продукция в большей своей части (тысяча
стихотворений) погибла в смуте, но и то, что сохранилось, достойно
восхищения.

Заглавие. Прощанье с другом - любимая тема китайских друзей-поэтов, и к
ней придется возвращаться неоднократно. Вино на прощанье - обычай, создавший
особый иероглиф (цзянь).

Примечания.

(3) Неудача - "недостижение желаемого" (бу дэ и) - один из основных
мотивов китайской классической поэзии. Неудачник считает себя вправе
жаловаться вслух, подражая в этом своему великому предку династии
неудачников - Конфуцию, резко различавшему достоинство человека (дэ) и удачу
(дэ, другой иероглиф), которую приписывал судьбе (мин), не подлежащей
человеческому разумению и воздействию.

(4) Южных горах - перевод лишь приблизительный и даже заранее неверный.
Речь идет не о каких-то "Южных горах" (Наньшань), а о горах Чжуннаньшань,
находящихся не на юге, а в центре Китая.

(6) Белые тучи - идеал поэтической души - образ постоянный, вошедший в
поэтическую хрестоматию Китая с давних пор.

В. М. Алексеев

От составителя. Лирический шедевр Ван Вэя, впервые блестяще
переведенный и прокомментированный акад. В. М. Алексеевым, не мог не
привлечь внимания позднейших переводчиков: в настоящем издании нами
представлены переводы А. И. Гитовича ("На прощанье"), А. А. Штейнберга
("Проводы"), В. В. Мазепуса ("Прощание") и А. В. Матвеева ("На прощание").
Когда работа над данной книгой близилась к завершению, М. В.
Баньковская, дочь и публикатор наследия акад. В. М. Алексеева, уведомила
составителя о существовании еще одного перевода! Он был совсем недавно
выполнен Е. В. Середкиной, молодой аспиранткой из Перми, исследующей жизнь и
творчество акад. В. М. Алексеева. С разрешения М. В. Баньковской мы далее
приводим этот перевод:

С коня соскочил, прощальные чарки полны,
Украдкой вздохнул, куда направляетесь Вы?
Печалится друг, с карьерой, увы, не в ладу!
На Южной горе себя самого я найду.
Излишни вопросы и слез расставанья не стыдно,
Плывут облака, прозрачность их так очевидна.

^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ В. Н. МАРКОВОЙ^U

{* Здесь и далее переводы В. Н. Марковой воспроизводятся по изданиям:
Антология китайской поэзии в 4-х томах. Том 2 / М.: ГИХЛ, 1957; Китайская
литература. Хрестоматия. Том 1 / М.: ГУчПедгИз, 1959.- Прим. сост.}

Равнина после дождя

Вновь стало ясно - и открыты
Передо мной полей просторы.

Вся грязь и пыль дождями смыты
Везде, куда ни кинешь взоры.

Ворота дома Го далеко
Видны у самой переправы,

А там селенья у потока,
Вон луга зеленеют травы.

Сверкают белыми огнями
Среди полей реки узоры,

И показались за холмами
Темно-лазоревые горы.

Здесь в пору страдную в деревне
Не встретишь праздных и ленивых:

И юноша и старец древний -
Все дружно трудятся на нивах.

Прибываю послом на пограничную заставу

Я еду один к пограничной заставе,
За озеро Цзюйянь *,

В страны, подвластные нашей державе,
Нам приносящие дань.

И вот уже за родным пределом
Мой походный шатер.

Счастливец дикий гусь! Улетел он
В нашу страну озер*.

В Великой степи * мой дымок сиротливый
Один к небесам идет.

Я вижу лишь Длинной реки * переливы,
Лишь солнца пустынный заход.

Но только солдат нашел я безвестных
У заставы Сяогуань *.

Они говорят, что не здесь наместник,
А дальше, у гор Яньжань *.

Песня в горах Луншань *

Юноша из Чанчэня ищет бесстрашных
Храбрецов, готовых на бой.

Ночью всходит он на дозорную башню,
Глядит на звезду Тайбо *.

Над горами Луншань обходит заставы
Ночным дозором луна.

Где-то путник бредет усталый.
Флейта в горах слышна.

И юноша, натянув поводья,
Льет слезы под грустный напев.

Герои из Гуанси,* полководцы,
Как сдержать вам печаль и гнев? *

Не сосчитать ваших подвигов смелых,
Больших и малых боев,

А ныне за трусость дают уделы
В десять тысяч дворов!

Су У * сохранил обветшалое знамя
В долгом плену у врагов.

Какими же он награжден чинами?
Скромнейшим из всех: "дяньшуго".

Наблюдаю за охотой

Свежий ветер свищет,
Роговые луки звенят.

То в Вэйчэне * охотой
Полководцы тешат себя.

Сквозь сухие травы
Ловчий сокол зорко глядит.

Снег в полях растаял,
Стала поступь коней легка.

Вот Синьфэн * проскакали,
Мчатся мимо во весь опор.

Вот уже воротились
В свой военный лагерь Силю *.

Оглянулись на кручи,
Где охотились на орлов.

В облаках вечерних -
Небеса на тысячу ли!

Юноши

Превосходно вино из Синьфэна,
Десять тысяч стоит кувшин.

Лучше нет удальцов из Сянъяна,
Молоды и собой хороши.

Познакомятся и подружатся,
Угощают друг друга вином,

А коней к зеленеющей иве
У харчевни привяжут рядком.

Провожаю господина Шэнь Цзы-гуя в Цзяндун*

Уж было почти безлюдно
На Ивовой переправе.

Гребцы налегли на весла,
И мы поплыли в Линьци.

У нас на душе так тревожно,
Как будто весна дохнула...

Я с вами не в силах проститься
Даже на том берегу!

В девятый день девятой луны вспоминаю братьев,
живущих в Шаньдуне

Один живу я гостем на чужбине,
Вдали от милых сердцу моему,
Но каждый раз, когда настанет праздник,
Мне с новой силой вспомнятся они.

На горный склон взойдут сегодня братья,
Украсят волосы цветком "чжуньюй".
В кругу друзей, пирующих беспечно,
Одно лишь место будет пустовать.

В горах Чжуннань

До самой Небесной столицы *
Доходят горы Тайи *,-

До самого берега моря
Раскинули цепи свои.

Сомкнулись белые тучки
Вокруг вершины кольцом.

Пониже - темная дымка
Завесила все кругом.

На области с разной погодой
Вершина страну рассекла *:

Здесь, в этой долине, - солнце,
А в той - туманная мгла.

Где на ночь приют найти мне?
Нигде не видать жилья.

Спрошу-ка я дровосека
На том берегу ручья.

В горной хижине

Средины жизни я достиг и ныне
Путь истины взыскую в тишине *.

У гор Чжуннань один живу в пустыне.
На склоне лет мир снизошел ко мне.

И каждый раз, почуяв вдохновенье,
Иду бродить один в глубинах гор.

Как были тщетны прежние волненья!
Бывалые заботы - жалкий вздор.

Я часто дохожу до той стремнины,
Где в вышине рождается река.

Присяду и смотрю, как из долины
Волнистые восходят облака.

Порой случайно дровосека встречу -
С ним говорю с открытою душой,

Шучу, смеюсь и даже не замечу,
Что уж пора, давно пора домой.

Проводы друга *

Я вас проводил по тропинке.
Смеркалось в глубинах гор,

Когда я в плетне убогом
Калитку закрыл на затвор.

Весна возвратится снова,
Трава взойдет, как всегда.

Но вы-то, мой друг почтенный,
Вернетесь ли вновь сюда?

Смотрю с высоты на реку Ханьцзян *

На южном пределе княжества Чу *
"Три Сяна" " в соседстве с ней.

С "Девятью рукавами" она слилась
На склоне горы Цзинмэнь *.

Далеко, далеко течет она,
Дальше земли и небес.

За необъятной ширью речной
Теряются пики гор.

Выплывают из волн ее чередой
Селенья и города,

А она, извиваясь змеей, бежит
С небосклоном слиться вдали.

Так посетим же Сянъян *, друзья,
В первый погожий день.

За чаркой вина, как Почтенный Шань *,
Полюбуемся далью речной.

Примечания

Прибываю послом на пограничную заставу. - Цзюйянь - озеро на
северо-востоке Китая. За этим озером находились земли, подвластные Китаю в
эпоху династии Хань.

...Улетел он в нашу страну озер... - то есть в Китай, богатый озерами.

Великая степь - пустыня Шамо.

Длинная река - Млечный Путь.

Застава Сяогуань - одна из пограничных застав на территории современной
провинции Ганьсу. Другое название этой заставы - Луншаньгуань.

Яньжань - место, где в танский период была резиденция правителя земель
Внешней Монголии, на территории современной МНР, на северном берегу реки
Хуанхэ.

Песня в горах Луншань. - Луншань - цепь высоких гор на территории
современных провинций Шэньси и Ганьсу. В эпоху Хань эти места были населены
гуннами.

Тайбо - по старым китайским поверьям, звезда - покровительница войны.

Герои из Гуанси... - Провинция Гуанси в древности дала Китаю много
славных полководцев и военачальников.

...печаль и гнев... - по поводу того, что сейчас нет храбрых и
самоотверженных полководцев, которые могли бы постоять за родину.

Су У - герой и патриот своей родины - был послан Ханьским императором к
гуннам как китайский посол. Гунны уговаривали Су У перейти на их сторону и
остаться у них. Су У не согласился. Тогда гунны насильно оставили его у
себя, где в далеких безлюдных пространствах северо-запада он должен был
пасти скот. Девятнадцать лет пас он овец и никогда не выпускал из рук
знамени посланника Китайской империи. Когда в конце концов Су У вернулся на
родину, он получил лишь незначительную должность "дяньшуго" - так называлась
должность чиновника по делам сношений с иностранцами.

Наблюдаю за охотой. - Вэйчэн, Синьфэн, Силю - окрестности Чанъани.

Провожаю господина Шэнь Цзы-гуя в Цзяндун. - Цзяндун - местность,
расположенная к востоку от реки Янцзы.

В горах Чжуннань. - Небесная столица - столица сына Неба, то есть
императора. Имеется в виду город Чанъань.

Тайи - другое название гор Чжуннань; там жил Ван Вэй в последние годы
жизни.

На области с разной погодой вершина страну рассекла... - В древности
китайцы делили весь небесный свод на девять частей. Этому делению
соответствовало и территориальное деление Китая на девять областей.
Комментируемая строка говорит об обширном пространстве, занимаемом горами
Чжуннань. К северу от центрального пика этой горной цепи находится область
подчинения одному созвездию, к югу от него - область, подчиненная другому
созвездию. Пространство, занимаемое этими горами, так велико, что, когда в
одной долине идет дождь, в другой в это время ярко светит солнце.

В горной хижине. - Средины жизни я достиг и ныне путь истины взыскую в
тишине - то есть стал поклоняться Будде и жить отшельником.

Проводы друга. - Последние годы жизни Ван Вэй провел в уединении, в
горах Чжуннань. Стихотворение написано, очевидно, вскоре после того, как Ван
Вэй удалился от государственных дел. Старые друзья еще помнят и навещают
поэта в его скромной обители. Но поэт сомневается в верности своих друзей. В
этом году его еще не забыли, а вспомнят ли в будущем - неизвестно.

Смотрю с высоты на реку Ханьцзян. - Ханьцзян - приток реки Янцзы, берет
свое начало в провинции Гуандун.

Чу - древнее царство на территории современных провинций Хунань, Хубэй,
а также части провинций Цзянсу, Цзянси, Чжэцзян.

"Три Сяна" - река Сян в верхнем течении называется Лисян, в среднем -
Сяосян, в нижнем - Чжэнсян.

Цзинмэнь - город в провинции Хубэй.

Сянъян - город в северной части царства Чу.

Почтенный Шань - намек на генерала эпохи Цзинь - Шань Цзяна. Войска
генерала были расквартированы в районе Сянъяна, и генерал часто приходил в
Сянъян любоваться его красотами и пил там вино.

Н. Т. Федоренко

^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ АКАД. Н. И. КОНРАДА^U

{* Здесь и далее переводы и комментарии акад. Н. И. Конрада
воспроизводятся по изданию: Три танских поэта / М.: ГИХЛ, 1960.- Прим.
сост.}

Гуляю у храма Сянцзисы

Не знаю, где храм Сянцзисы.
Прошел уже несколько ли, вступил на облачную
вершину.
Старые деревья... Тропинки для человека нет.
Глубокие горы. Откуда-то звон колокола.
Голос ручья захлебывается на острых камнях.
Краски солнца холодеют среди зелени сосен.
Вечерний сумрак. У излучины пустынной
пучины
В тихом созерцании отшельник укрощает
ядовитого дракона.

В этих стихах рисуется картина, характерная для мест, где обычно
располагаются уединенные буддийские обители. Дорога в гору идет через лес из
старых, высоких деревьев. Тропинка совсем исчезает. По каменистому руслу
бежит горная речка, и ее голос как бы захлебывается среди камней. Для
усиления настроения поэт погружает все в вечерний сумрак, вводит звук
отдаленного удара колокола. И вот среди всего этого - человек. У излучины
реки над омутом видна одинокая, неподвижная фигура человека, сидящего в
позе, которую обычно принимают при размышлении. Видимо, этот человек,
возможно монах из обители, укрощает своей мыслью злого дракона - того
дракона, который гнездится в пучине, а может быть, того же дракона, только
таящегося в его собственной душе? Человеческая фигура сразу же придает всему
пейзажу особый смысл. Картина, нарисованная стихами, оказывается
законченной.

Я. И. Конрад

<ul><a name=3></a><h2>x x x</h2></ul>

В пустынных горах опять прошел дождь.
Наступил вечер. Осень.
Ясный месяц светит среди сосен.
Прозрачная речка бежит по камням.
Бамбуки зашумели: идут домой женщины,
стиравшие белье.
Зашевелились кувшинки: плывут назад челны
рыбаков.

В китайской пейзажной живописи есть прием, называемый дяньцзин -
"внесение чего-то в пейзаж". Если рисуют горы, в горный пейзаж вводится
фигура человека; если рисуют сосны, в пейзаж вводится изображение камня,
скалы. Считается, что это придает полноту и законченность изображению. Ван
Вэй-поэт перенял этот прием в своей пейзажной лирике, соединяя природу с
человеком.

Н. И. Конрад

^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ А. И. ГИТОВИЧА^U

{* Здесь и далее переводы А. И. Гитовича воспроизводятся по изданию:
Ван Вэй. Стихотворения / М.: ГИХЛ, 1959. - Прим. сост.}

<ul><a name=4></a><h2>ИЗ СТИХОВ "ДОМ ХУАНФУ ЮЭ В ДОЛИНЕ ОБЛАКОВ"</h2></ul>

<ul><a name=5></a><h2>1.</h2></ul>
У потока в горах, где поет птица

Цветы опадают,
И горный поток серебрится.

Ни звука в горах
Не услышу я ночь напролет,

Но всходит луна
И пугает притихшую птицу,

И птица тихонько
Тревожную песню поет.

К слюдяной ширме друга

У друга в доме
Ширма слюдяная

Обращена к цветам,
К деревьям сада.

В нее вошла природа,
Как живая,

И оттого
Рисунка ей не надо.

Покидаю Цуй Син-цзуна

Остановлены кони.
Сейчас - "разлучим рукава" *.

О ночной холодок
Над ночным знаменитым каналом! *

Горы ждут впереди.
Под луною сияет листва.

Но тебя покидаю
Печальным, больным и усталым.

К портрету Цуй Син-цзуна *

По памяти
Нарисовал я вас, -

И наша юность
Оживает снова.

Пусть новые знакомые
Сейчас

Не старого увидят -
Молодого.

Когда Цуй Син-цзун
отправляется в горы Наньшань *,
я пишу экспромт и вручаю ему на прощанье

Простились мы
У старых стен столицы.

Когда ж нас вновь
Соединит судьба?

Не надо ждать,
Пока цветы корицы

Осыпятся,
Как снежная крупа.

Осенней ночью в одиночестве
обращаюсь к Цуй Син-цзуну

Ночь тиха.
Лишь трепетных цикад

Голоса печальные
Звенят.

Ветер северный -
Он каждый год

К неизбежной
Осени ведет.

Думаю,
Что ты уже не прост, -

Хочешь получить
Высокий пост.

У меня же
Волосы белы -

Что мне
До придворной похвалы?

Впрочем,
Может быть, и ты такой -

И пойдешь отшельничать
Со мной?

Провожаю весну

День уходит за днем,
Чтобы старости срок приближать.

Год за годом идет,
Но весна возвратится опять.

Насладимся вдвоем -
Есть вино в наших поднятых чашах,

А цветов не жалей:
Им опять предстоит расцветать.

Провожаю Шэнь Цзы-фу * в Цзяндун"

На ивовой переправе *
Безлюдно и молчаливо.

Гребцы налегли на весла -
Ты скрылся в дымке седой.

И все же тоска о друге,
Подобно весне счастливой,

С юга на дальний север
Последует за тобой.

Шутя пишу о горной скале

У горной скалы
Ручеек пробегает, звеня.

Там, с кубком вина,
Я сижу среди ясного дня.

Но ветер прекрасно
Учел настроенье поэта:

Опавшими листьями
Он окружает меня.

Три стихотворения

<ul><a name=6></a><h2>1</h2></ul>

Пусть холодно сливам -
Но месяц весны недалек.

Я скоро услышу
Невидимых птиц песнопенье.

С трепещущим сердцем
Я вижу: травы стебелек

Пробился тихонько
Меж каменных древних ступеней.

<ul><a name=7></a><h2>2</h2></ul>

Вы, сударь,
Побыли в краю родном,

Так расскажите нам
О новостях:

Когда
Перед узорчатым окном

Там забелеет слива,
Вся в цветах?

<ul><a name=8></a><h2>3</h2></ul>

Дом, что покинул я,
Стоит на Мэнцзин-реке *,

Окно мое - там вдали -
К устью обращено.

Плывут по реке суда -
Гляжу я на них в тоске:

Если письмо пошлю,
Дойдет ли домой оно?

В горах

Все голо.
По камням бежит ручей.

Багряных листьев
Не смогу нарвать я.

Давным-давно
Тут не было дождей,

Но дымка синяя
Мне увлажняет платье.

Горный кизил

Киноварно-красные плоды
Под горой уже давно созрели.

Их не сняли вовремя. Они
Сморщились и пахнут еле-еле.

Но, по счастью, в зарослях кустов
Расцвели теперь цветы корицы

И сияют за моим окном
Под луной, что ярко серебрится.

Красные бобы

Красные бобы
В долинах юга

За весну
Еще ветвистей стали.

Наломай побольше их
Для друга -

И утешь меня
В моей печали.

Написал экспромт и показал Пэй Ди *

Хотел бы стряхнуть я,
Как пыль с платья,

Заботы мирские.
Давно готов,

С искренней верой
Готов припасть я

К источнику
"Персиковых цветов"*.

Слыша, как Пэй Ди декламирует стихи,
в шутку посвящаю ему

Вопят обезьяны * -
И рады стараться.

И утром и вечером
Стыну в печали.

Не надо в ущелье *
Твоих декламаций:

И так уж глаза мои
Влажными стали.

Когда меня, заключенного в храме Путисы *,
навестил Пэй Ди и рассказал, что мятежники *
на берегах пруда "Сгустившейся лазури" *
под звуки флейт пируют, я, со слезами на глазах,
сложил экспромт и продекламировал его Пэй Ди

В домах - печаль.
Пожары - словно буря.

Где государь? *
Когда вернется он?

А у пруда
"Сгустившейся лазури"

Гремят пиры
И флейт несется стон.

Проживая в имении на берегу Ванчуани,
преподношу Пэй Ди

Здесь темно-лазоревы горы,
Хотя уж стоят холода,

Хотя уже поздняя осень,
А горные реки шумят.

Стою я у хижины жалкой,
Где жить обречен навсегда,

И слушаю в сумерках светлых
Вечернюю песню цикад.

Гляжу: над речной переправой
Закат догорает вдали.

Гляжу: над соседней деревней
Плывет одинокий дымок.

Когда бы, подобно Цзе Юю *,
Вы здесь бы напиться могли,-

Пять ив возле хижины жалкой
Я тоже представить бы мог.

Подношу Пэй Ди

Давно уж
Исстрадавшийся в разлуке,

Тебя я
Вспоминаю без конца:

Когда соединялись
Наши руки -

Соединялись
Братские сердца.

Жизнь беспощадна:
"Рукава халатов

Разъединились" *,-
И моя тоска

На склоне лет,
Стремящихся к закату,

Поистине
Горька и глубока.

Посвящаю Пэй Ди

День или ночь -
Прелестно все вокруг.

И я стихи слагаю,
Милый друг.

Гляжу спокойно
В голубую высь,

На посох
Подбородком опершись.

Весенний ветерок
В сиянье дня

Колеблет орхидеи
У плетня.

Зайдут крестьяне
В хижину мою -

И каждого
В лицо я узнаю.

Всем радостно:
Воды полно кругом,

Образовавшей
Пресный водоем.

Еще, конечно,
Сливы не цветут,

Но почки
Дружно набухают тут,

И я прошу вас,
Друг мой дорогой, -

Быстрее доставайте
Посох свой:

Осмелюсь доложить,
Что настает

Пора крестьянских
Полевых работ.

Осенние мысли

<ul><a name=9></a><h2>1</h2></ul>

Ночной ветерок, залетевший в окошко,
Колеблет халат мой устало.

Часы водяные звучат потихоньку,
И звуки их медленно тают.

Луна перешла за Небесную Реку * -
И сразу прохладнее стало.

Сорока пугает осенние клены -
И листья быстрей облетают.

<ul><a name=10></a><h2>2</h2></ul>

На пруду у старого дворца *
Появились голубые волны.

Зной спадает. В грусть осенних дум
Снова погружаюсь я безмолвно.

Этой ночью дождик моросил -
Не оставил на дорожках пыли,

И, в жемчужных капельках росы,
Лотосы весь пруд заполонили.

Мотивы весенней прогулки

<ul><a name=11></a><h2>1</h2></ul>

Персиковые деревья
Совсем закрыли террасу,

Их обвевали ночью
Теплые ветерки.

Сколько в саду весеннем
Ярких и нежных красок, -

И все они отразились
В чистой воде реки.

<ul><a name=12></a><h2>2</h2></ul>

Вдоль тихой аллеи *
Деревья стоят вереницей,

Один за другим
Молодые цветы расцветают.

Но кони храпят -
И летят как стрела колесницы

И в полном безветрии
Все-таки пыль поднимают.

Радости сельской жизни

<ul><a name=13></a><h2>1</h2></ul>

За чаркой чарку пить вино
У вод прозрачного ключа;

Бренчать на лютне, прислонясь
К седой от старости сосне;

А утром где-нибудь в саду
Сидеть, подсолнухи луща,

И слушать мерный стук пестов
Издалека - как бы во сне.

<ul><a name=14></a><h2>2</h2></ul>

Я гляжу: под горой
Поднялся одинокий дымок,

Одинокое дерево
Высится на плоскогорье.

Ничего, кроме тыквенных чашек,
Скопить я не смог,

Но вослед Тао Цяню *
Живу и не ведаю горя.

<ul><a name=15></a><h2>3</h2></ul>

Свежей, пышной травою
Луга одеваются в срок,

Лето - в самом начале,
И осень наступит не скоро.

И бредущее стадо
Ведет молодой пастушок -

Он еще никогда
Не носил головного убора *.

<ul><a name=16></a><h2>4</h2></ul>

После ночного дождя
Каждый цветок тяжел,

Ивы и тополя
Ярче зазеленели.

Опавшие лепестки
Слуга еще не подмел,

И гость мой, горный монах,
Все еще спит в постели.

Мелодия осенней ночи

<ul><a name=17></a><h2>1</h2></ul>

По капле
Капает вода *.

Сквозь тучки брезжит
Лунный свет.

Ох, не настали б
Холода,

Пока одежды теплой
Нет!

<ul><a name=18></a><h2>2</h2></ul>

Луна взошла.
Легла роса.

Как холодно
В тиши ночной!

Струн
Отзвенели голоса,

Но страшно
В дом идти пустой.

Шутя пишу о своем загородном доме

Там ветви ив лежат на земле,
Но никто не ломает их.

Верхушки сосен уже с утра
Скрыты в тучах седых.

Ползучих глициний чаща густа -
Обезьяны прячутся в ней.

Кабарга хвою кипарисов ест,-
И пахнет хвоя сильней.

Вдова князя Си *

Пусть повелитель
Любит все сильней, -

Ей не забыть
Любви минувших дней.

Она тоскует,
Над цветком склонясь, -

Ни слова не услышит
Чуский князь.

Бань Цзе-юй *

<ul><a name=19></a><h2>1</h2></ul>

На полет светляков
Потихоньку гляжу я в окно,

А гостей голоса
Во дворце отзвучали давно.

Мне уже не заснуть -
Сторожу одинокое ложе, -

И светильнику, видно,
Гореть до утра суждено.

<ul><a name=20></a><h2>2</h2></ul>

Давно дорожка
Поросла травой,

И государь
Немилостив со мной.

И не могу я слышать
Голос флейты:

Слежу
За колесницей золотой

<ul><a name=21></a><h2>3</h2></ul>

Я терем закрыла -
Приют опостылевший мой.

Где ты, государь?
Ты не встретишься больше со мной?

В саду за окном
Не смолкают весь день разговоры,

И песни, и смех...
Хорошо веселиться весной!

Вместе с Лу Сяном * прохожу мимо беседки

Внизу под деревьями -
Тени и сумрак сплошной.

Мох мягок и темен, -
Прохладен, как ранней весной.

Ученый глядит
На пришельцев из чуждого мира,

С презреньем глядит,
Под высокою сидя сосной.

Написал на реке Фаньшуй *
в День "холодной пищи" *

У предместья Гуанъучэн
Я встречаю конец весны.

Вытираю слезы платком -
Путник в сумраке тишины.

Опадающие цветы
Успокоили горных птиц,

Тени странствующих людей
В тень деревьев погружены.

Проводы

В Наньпу *
Я провожаю вас в слезах

Они текут,
Как шелковые нити.

Когда приедете,
Друзьям скажите,

Что я не тот, -
Что я совсем зачах.

Провожаю друга

В горы в далекий путь
Пришлось мне вас провожать.

Один калитку мою
Запер я за собой.

Весною трава в лугах
Зазеленеет опять,

А вы, мой любезный друг,
Вернетесь ли вы весной?

Провожаю Юаня Второго*,
назначенного в Аньси*

В Вэйчэне * утренним дождем
Седая пыль орошена.

Нагие ивы за окном
Листвой украсила весна.

Я предлагаю осушить
Еще один бокал вина:

В дороге дальней, может быть,
Друзей не встретишь. Пей до дна!

На "Высокой террасе" провожаю цензора Ли

На "Высокой террасе"
Тебя провожаю, мой друг.

И река и долина -
Все дышит покоем вокруг,

Даже птицы устали -
Торопятся в гнезда на отдых.

Лишь тебе, путешественник,
Вновь отдыхать недосуг.

В снегу вспоминаю Ли И*

Три дня и три ночи мела метель, -
Бело от снежных холмов.

Мне старого друга нечего ждать, -
Метель пути замела.

В Чанъани * десять тысяч ворот
И десять тысяч домов,

И где там шагает твой белый конь,
Закусывая удила?

Оплакиваю Мэн Хао-жаня'

В живых я друга
Больше не застану, -

Уже отплыл он
К берегу чужому.

Я спрашиваю
Старцев из Сянъяна *:

Кто нам теперь
Изобразит Цайчжоу? *

В поход за Великую стену

Молодой человек расстается с семьей.
Поведет его в бой генерал,

Чтобы он боевым драгоценным мечом
Честь и славу себе добывал.

Он не видит, что конь по дороге устал
И дрожит от воды ледяной, -

Видит только, как тучи темнеют вдали
Над Лунчэнскою * старой стеной.

Провожая цзычжоуского Ли Ши-цзюня '

Десятки тысяч деревьев
К небу стремятся гордо.

В тысячах гор кукушки
Кукуют где-то высоко.

Под беспощадным ливнем
Вымокла вся природа,

И вот уже с каждой ветки
Льются десять потоков.

Когда китайские женщины
Подать приносят утром,

Когда крестьяне, измучась,
Требуют правды в деревне, -

Тогда, подобно Вэн Вэню *,
Ты рассуди их мудро,

Чтобы народная слава
Касалась не только древних.

Провожаю друга, возвращающегося на юг

Весенние реки
На юге несутся, бушуя,

И дикие гуси
Уже покидают Трехречье *.

А здесь, где спокойны
Безбрежные воды Ханьшуя *,

Я с другом прощаюсь
До новой, негаданной встречи.

В Юньго * ты увидишь
Возделанных пашен квадраты,

Где вечно работают
Жители древнего края.

И я представляю,
Как будут родители рады,

Увидевши издали
Пестрый халат Лаолая *.

Весенней ночью в бамбуковой беседке
подношу чиновнику Цянь Ци *

Ночь тиха.
Сквозь непроглядный мрак

Где-то слышен
Только лай собак.

Мне завидно:
В хижине своей

Ты живешь
Далеко от людей,

Собираешь травы *
Поутру,

Презирая
Власти мишуру.

Проходя мимо горной хижины монаха Тань Сина
у обители Ганьхуасы'

День догорает...
С посохом в руке,

Я жду вас
У Тигрового ручья,

Кричу - но только
Эхо вдалеке

Звучит. И к дому
Возвращаюсь я.

Поет мне птица
В зарослях цветов

Таинственную
Песенку свою.

Деревня спит,
И ветер меж домов

Свистит, как осенью
В глухом краю.

В разгар весны в деревне

Весенняя горлица
Так говорлива!

Белы и свежи
Абрикосов цветы.

Рублю для плотины
Засохшие ивы,

Слежу за путем
Родниковой воды.

Привет передали мне
Ласточки с юга,

Где старый мой друг
В этом новом году

Свой кубок не сразу
Подносит ко рту, -

Сидит, вспоминает
Отшельника-друга.

Проживаю в имении на берегу Ванчуани

С тех пор как домой
Я вернулся в Байшэ *,

С тех пор я не видел
Зеленых ворот *.

Живу потихоньку
В своем шалаше,

Работой встречаю я
Солнца восход.

Зеленые травы
Склонились к воде,

И белая птица
По речке плывет.

Я Чэню * подобен
Всегда и везде:

С утра поливаю
Чужой огород.

Написал, вернувшись на гору Суншань'

Река неустанно
Течет за каймой камыша.

А лошадь устала
По трудной дороге тащиться.

Прозрачные воды
Встречают меня не спеша,

Меня провожают
Летящие к северу птицы.

Развалины города
У переправы видны,

На горных вершинах
Заката лежит позолота.

Скорей бы добраться
К предгорьям родной стороны!

Вернувшись домой,
Я тотчас же закрою ворота *.

Провожаю Цю Вэя *, провалившегося на экзаменах"
и возвращающегося в Цзяндун *

Вы, к сожаленью,
Не добились цели,

И нам приходится
Прощаться снова.

Вы сделали
Все то, что вы сумели, -

И дома встретят вас
Уже седого.

За десять тысяч ли
Вам ехать надо

К родным местам -
Вы не были давно в них.

Я должность бы устроил
Вам в награду,

Но сам я -
Только маленький чиновник.

Юноши

Синфэнским винам *
В мире равных нет:

За доу * платят
Тысячу монет.

Но удальцами
Этот край богат,

И каждый
Угостить другого рад.

И кони спят,
Ненужные пока,

Привязанные
Возле кабака.

На прощанье

"Скорее слезайте, сударь, с коня,
Давайте выпьем вдвоем.

Куда вы держите долгий путь?
Позвольте спросить о том".

"Сложилась жизнь не так, как хотел, -
Вы отвечаете мне, -

И я возвращаюсь к Южным горам *
Монахом жить в тишине".

"Если так, - извините меня за вопрос,
Я знаю, что жизнь нелегка.

Но помните: дружба наша чиста,
Как белые облака".

Наблюдаю охоту

Ветер крепчает,
Но луков звенят голоса, -

То у Вэйчэна *
Охотятся вновь генералы.

Высохли травы.
У соколов - злые глаза.

Поступь коней
Молодою и легкою стала.

Но уж промчались охотники
Мимо холмов,

В лагерь Силю *
Возвратились. И все-таки вскоре

Снова глядят
На восток, где стреляли в орлов,

Где облака проплывали
В небесном просторе.

Отвечаю чиновнику Чжану

На склоне лет
Мне тишина дороже

Всех дел мирских -
Они лишь тлен и прах.

Тщеславие
Меня давно не гложет,

Мечтаю только
О родных лесах.

Сосновый ветер
Я приму как милость,

Луну и лютню -
Вот и все пока.

Вы знать хотите,
Что со мной случилось?

В ответ сыграю
"Песню рыбака".

Одиноко сижу осенней ночью

Одиноко сижу
И грущу о своей седине.

Скоро стражу вторую *
Услышу я в доме пустом.

Под осенним дождем
Опадают цветы в тишине,

И цикады печально
Поют за восточным окном.

Но в конце-то концов -
Что печалиться о седине?

Я растратил все золото -
Нового нет у меня.

От болезни и старости
Можно ль избавиться мне,

Если книги твердят нам,
Что нет вообще бытия *.

Жизнь в горах

Мучительно-одинокий,
Калитку я запираю.

Кругом громоздятся горы
В алом блеске заката.

Рядом со мной деревья
Птиц приютили стаю,

А люди не навещают -
Не то, что было когда-то!

Бамбук как будто припудрен,
Его окружают травы,

И лотос наряд роняет -
Ему он больше не нужен.

Костра огонек зажегся
Налево от переправы:

То сборщик речных орехов *
Вернулся - готовит ужин.

Смотрю с высоты на реку Хань '

Три Сяна * смыкаются
С Чуского царства * границей,

И девять потоков
Сливаются тут воедино.

Здесь тесно реке -
Она землю покинуть стремится,

И гор не видать
За ее водяною равниной.

А на берегах
Разрослись города и деревни,

Река омывает их
Грозно-седыми волнами.

Прекрасен Сянъян
Красотой молодою и древней.

И, следуя Шаню *,
Я тут запирую с друзьями.

Живу в деревне на реке Цишуй *

Я - на покое,
На Цишуй-реке.

Гор не видать -
Равнина широка.

За рощей солнце
Скрылось вдалеке,

И, вместо улицы,
Блестит река.

Уходит пастушонок,
Глядя вдаль,

Собаки за людьми
Бегут гурьбой.

Тот, кто развеял
Старую печаль,

Придет - запрет
Калитку за собой *.

Ожидаю Чу Гуан-си *, но он не приезжает

С утра все двери
Открываю снова,

Встаю, сажусь,
Но не сидится что-то.

Когда ж дождусь я
Гостя дорогого,

Его встречая,
Выйду за ворота?

...Но отзвучали
Колокола звуки

В весеннем парке
Над ночной столицей.

Ужель меня
Забыли вы в разлуке,

И грусть надолго
В доме воцарится?

Осенью в горах

Дождь кончился,
И небо чистым стало,

Но по прохладе чуешь -
Скоро осень.

Ручей стремится,
Огибая скалы,

Луна восходит
Среди старых сосен.

Вдали я слышу
Женщин разговоры,

Уж поздно - надо
К дому торопиться,

Пускай цветы
Совсем увянут скоро, -

Я здесь останусь,
Не вернусь в столицу.

Затяжной дождь над Ванчуанью

Дымки под дождем
Потянулись лениво -

Здесь варят еду
Для работников в поле.

А желтые иволги
Прячутся в ивах,

И белые цапли
Летают на воле.

Привык к тишине я
На горном просторе,

Привык я поститься,
Средь сосен гуляя.

О месте почетном
Давно уж не спорю

И в мире живу я,
Как птица лесная!

Написал, вернувшись в деревню

Слышу, у входа в долину
Колокола зазвучали.

Пора домой дровосекам,
Пора домой рыбакам.

В сумерках, на закате,
Горы полны печали,

И я один возвращаюсь
К белеющим облакам.

Уже водяные орехи
Созрели - держатся еле,

Ивовый пух летает
Легкий и молодой.

Травы у тихой речки
Буйно зазеленели...

В глубокой тоске калитку
Запер я за собой.

Поздней весной меня навестил
губернатор Янь с друзьями

Совсем запущен старый сад -
Я не трудился столько дней.

Зато немало редких книг
В библиотеке у меня;

Зато отличные грибы
Я приготовил для гостей,

Что навестить меня пришли
В убогий дом на склоне дня.

Птенцов выводят воробьи,
Едва появится трава;

А иволги - те запоют,
Когда увянут все цветы.

И грустно каждому из нас,
Что вот седеет голова,

Что вот опять проходит год, -
И снова не сбылись мечты.

Вздыхаю о седине

Как стар я стал -
Усталый и седой,

Как тяжко ноют
Старческие кости!

Я словно
Между небом и землей

Живу здесь
Никому не нужным гостем.

Печалюсь горько
О горах родных.

Тут день и ночь
Пустые разговоры.

Что мне
До собеседников моих?

Оставлю город
И уеду в горы.

Расставшись с моим младшим братом Цзинем *,
поднялся к храму Синего Дракона * и гляжу вдаль
на гору Ланьтяньшань *

На осенней дороге
С тобою расстались мы снова.

Бесконечная мгла
Охватила немые просторы.

Я поднялся на холм,
Но не вижу тебя, молодого, -

Вижу только туман
И покрытые тучами горы.

Ты исчез - растворился
В тумане холодном и синем.

Равнодушное небо
Пронзили ночные зарницы,

И тоскует душа
О тебе, - ты живешь на чужбине,

И летит моя мысль
За походной твоей колесницей.

Послом прибываю на пограничную заставу

В трясущейся колымаге
Еду к дальней границе.

В стране, покоренной нами,
Раскинул я свой шатер.

Гляжу: летит надо мною
Диких гусей вереница,

Летит она и стремится
Домой, на родной простор.

В великой степи монгольской
Дымок от костра печален,

Закат над длинной рекою
Багров, словно мой костер.

Сегодня в Сяогуани *
Разведчики мне сказали,

Что далеко наместник -
Он у Яньжаньских гор *.

Зимней ночью пишу о том, что у меня на сердце

Эта зимняя ночь
Холодна, бесконечно длинна.

Бьют часы во дворце,
И опять - тишина, тишина.

Побелела трава -
На траве, как на мне, седина,

И сквозь голые ветви
Печальная светит луна.

Дорогие одежды
Со старческим спорят лицом -

Свет жестокой свечи
Выделяет морщины на нем.

Знаю я: молодежь
Полюбил Императорский дом *.

Я взгляну на себя -
И мне стыдно идти на прием.

Прибыв в Хуачжоу *, смотрю через реку
на город Лиян * и вспоминаю Дин Юя

За рекой заря восходит -
Там светает понемногу,

Там деревья и кустарник
Разрослись в дремучий лес.

Мы пришли, полюбовались,
Но уже пора в дорогу;

Горный пик на горизонте
В дымке облачной исчез.

Мы пришли, полюбовались
И уходим ранним утром.

Вас я, друг мой, не увижу -
Широка речная гладь.

Но надеюсь, что рассказы
О правленье вашем мудром

Всю далекую дорогу
Будут нас сопровождать.

Отвечаю Чжану Пятому *

В Чжуннани есть лачуга -
К ней заросла дорожка.

Там на седые горы
Гляжу я из окошка.

Гостей там не бывает,
И заперты ворота.

Никто не потревожит, -
Безделье и дремота.

Один ловлю я рыбу
И пью вино хмельное.

Приехал бы сюда ты
И стал бы жить со мною.

В горах Чжуннань

К столице древней подошла
Цепь величавых гор Тайи * -

Та, что от моря самого
Хребты раскинула свои.

Вверху сомкнулись облака,
Любуюсь я, как бел их цвет!

Под ними - дымки синева,
Войдешь в нее - ее уж нет.

Цепь этих гордых гор страну
Своей громадой рассекла:

На юге - солнца ясный свет,
На севере - сырая мгла.

С утра опять сюда приду,
Вот только бы найти ночлег.

Пойду, пожалуй, за ручей -
Там мне поможет дровосек.

Посылаю губернатору Вэй Чжи *

Лежит старинный городок
В развалинах, в пыли.

Вокруг него пустынно все
На много тысяч ли.

Бледна осенняя заря, -
И слышу я, старик,

Лишь бормотанье ветерка
Да лебединый крик.

И возле хижины моей
Осыпалась листва,

И отражается в пруду
Увядшая трава.

Так день за днем влачу в глуши
Скупую жизнь мою,

И о "Печальном старике" *
Я песенку пою.

И даже ты, мой старый друг,
Представить бы не смог,

Как я теперь, на склоне лет,
Печально-одинок.

Крестьяне на реке Вэйчуань *

Глухую деревню
Закат озарил, неподвижен.

Бараны и овцы
Бредут мимо нищенских хижин.

Старик, беспокоясь,
Стоит, опершись на ограду:

Где внук его малый,
Что пас проходящее стадо?

Поют петухи,
И желтеют колосья пшеницы,

И черви на тутах
Не в силах уже шевелиться.

Крестьяне с работ
Возвращаются к отчему крову,

Друг друга приветствуют -
Ласково доброе слово.

Вот так бы и мне
Отдыхать и работать беспечно,

И я напеваю:
"Сюда бы вернуться навечно..."

Проездом у дома Ли И *

Ворота закрыты
Немало, наверное, дней -

Здесь, вижу, давно
Не ступали копыта коней.

Я гостем случайным
Иду в переулке глухом,

Собаки залаяли
Где-то за ближним леском.

Но вот и хозяин,
Без шпилек в седых волосах *;

Даосскую книгу
Он в старческих держит руках.

Мы с ним уж давно
От волнений мирских далеки.

Нам славы не нужно,
И бедность для нас - пустяки.

В отшельничью хижину
Я возвращусь все равно,

Как только допьем мы
Ичэнское наше вино *.

Хижина в горах Чжуннань

На середине жизни оценил я
Путь Истины и Совершенства * путь.

Теперь, на склоне лет, я поселился
В горах Чжуннань - прожить бы как-нибудь...

Когда ко мне приходит вдохновенье,
Один я в горы ухожу всегда.

Дела житейские, давно я понял,
Перед природой - прах и суета:

Гуляю долго, прихожу к долине
И слышу бормотанье ручейка,

Сажусь, смотрю на горы и на небо,
Где тихо проплывают облака.

И если где-нибудь в горах случайно
Я встречу дровосека-старика,

Болтаю с ним, смеюсь - и забываю,
Что до дому дорога далека.

Прохожу мимо храма "Собравшихся благовоний" *

Храм "Собравшихся благовоний"...
Он стоит от людей вдали,

И взбираюсь по кручам вновь я
Вот уж несколько трудных ли.

Нет тропы меж старых деревьев,
Нет тропы среди горных скал,

Но откуда-то гулкий, древний,
Дальний колокол прозвучал.

Камни грозные - скал превыше -
Ручейка поглотили стон.

Зной полуденный, словно крышей,
Тенью лиственной охлажден.

Но ты видишь воды мерцанье,
Пруд, заросший со всех сторон.

Укрощен твоим созерцаньем
Источающий яд Дракон *.

Изнываю от жары

Багровое солнце
Сжигает и небо и землю,

И огненных туч
Громоздятся высокие горы.

И травы и листья
Сгорают, свернувшись и дремля,

И высохли реки,
И быстро мелеют озера.

Одежды из шелка
Сейчас тяжелее железных.

И в лес не пойдешь -
Нету тени, - от зноя сгоришь ты.

Оконные шторы
Уж несколько дней бесполезны,

И за день одежду
Стираю и дважды и трижды.

Но мысли мои
Ничему не подвластны на свете -

Они устремляются
В дальнюю даль по вселенной:

На тысячу ли
Там несется стремительный ветер,

И волны морские
Покрыты кипящею пеной.

И понял я вдруг,
Что страдает лишь бренное тело,

Слабеет оно,
Но душа остается крылатой.

"Ворота Сладчайшей Росы" *
Открываю несмело -

И дух наслаждается
Их чистотой и прохладой.

Примечания

Покидаю Цуй Син-цзуна. - Цуй Син-цзун - друг и родственник поэта. Ему
посвящен целый ряд стихотворений Ван Вэя.

..."разлучить рукава". - Расстаться.

...знаменитый канал (или Императорский)... - канал, подводивший воду к
дворцам в столице Чанъань с горы Чжуннаньшань.

К портрету Цуй Син-цзуна. - Цуй Син-цзун - см. выше.

Когда Цуй Син-цзун отправляется в горы Наньшань, я пишу экспромт и
вручаю ему на прощанье. - Горы, Наньшань или Чжуннаншань находятся в
современной провинции Шэньси.

Провожаю Шэнь Цзы-фу в Цзяндун. - Шэнь Цзы-фу - видимо, знакомый поэта.
Более подробных сведений о нем не имеется.

Цзяндун - букв. "район к востоку от реки" (Янцзы), расположен на
территории современной провинции Цзянсу.

На ивовой переправе... - По древнему обычаю, расстающиеся друзья
отламывали и брали с собой на память друг о друге ветки ивы. Поэтому ива в
китайской поэзии - символ расставания, разлуки.

Три стихотворения. - Мэнцзин - река в современной провинции Хэнань.

Написал экспромт и показал Пэй Ди. - Пэй Ди - поэт, друг Ван Вэя и
поэта Ду Фу. Ему посвящены несколько стихотворений Ван Вэя.

Источник "Персиковых цветов" находится в "Персиквой долине", где, по
преданию, живут в блаженстве ушедшие от мира люди. Поэт Тао Юань-мин (IV-V
вв.) написал "Записки о Персиковом источнике".

Слыша, как Пэй Ди декламирует стихи, в шутку посвящаю ему. - Вопят
обезьяны... - Вопли обезьян в китайской поэзии - символ тоски.

...в ущелье... - В старинной рыбачьей песне говорится, что вопли
обезьян в ущелье Уся, одном из трех знаменитых ущелий в верхнем течении реки
Янзцы, вызывают слезы, увлажняющие одежды проезжающих.

Когда меня, заключенного в храме Пугисы, навестил Пэй Ди и рассказал,
что мятежники на берегах пруда "Сгустившейся лазури" под звуки флейт пируют,
я, со слезами на глазах, сложил экспромт и продекламировал его Пэй Ди. -
Храм Путисы - буддийский храм, находившийся в центре Чанъани, недалеко от
императорского дворца.

Мятежники - восставший танский полководец Ань Лу-шань и его сообщники.

Пруд "Сгустившейся лазури" находится в дворцовом парке в Чанъани.

Где государь... - Речь идет об императоре Сюаньцзуне, бежавшем от
мятежников в провинцию Сычуань.

Проживая в имении на берегу Ванчуани, преподношу Пэй Ди. - Цзе Юй -
прозвище некоего Лу Туна. В царствование Чуского князя Чжао-вана (V в. до н.
э.) Лу Тун, видя, что политическая обстановка неустойчива, прикинулся
сумасшедшим и ушел со службы. Современники прозвали его "юродивым" или
"безумцем из Чу". Однажды, когда Конфуций прибыл в царство Чу, Цзе Юй
проходил мимо ворот его дома. Конфуций захотел с ним поговорить, но тот
отказался и убежал.

В этом стихотворении Ван Вэй сравнивает Пэй Ди с Цзе Юем, но, не
решаясь сравнить себя с Конфуцием, отождествляет себя с Тао Цянем,
знаменитым поэтом-эпикурейцем IV-V вв. нашей эры, у дома которого росли
пять ив и который называл себя поэтому "господином пяти ив".

Подношу Пэй Ди. - Разъединить рукава халатов - значит расстаться.

Осенние мысли. - Небесная Река - Млечный Путь.

На пруду у старого дворца... - Подразумевается дворцовый пруд Тайи у
дворца Ханьцзянчжан, находившегося к западу от Чанъани.

Мотивы весенней прогулки. - Вдоль тихой аллеи... - Речь идет о
дворцовом парке Шанъюань или Шанлиньюань в Чанъани.

Радости сельской жизни. - Тао Цянь или Тао Юань-мин - знаменитый поэт
IV-V вв., воспевавший уединенную жизнь на лоне природы (см. выше).

Он еще никогда не носил головного убора. - Головной убор, вроде
тюрбана, повязывался юношам при достижении ими совершеннолетия.

Мелодия осенней ночи. - По капле капает вода... - Имеется в виду вода,
изливающаяся по капле из водяных часов.

Вдова князя Си. - В глубокой древности князь царства Чу, Вэнь-ван, убил
князя Си, а его вдову взял себе в жены. Она родила ему двух сыновей, но
никогда не говорила ему ни одного слова. Когда ее спросили о причине такого
длительного молчания, она ответила: "Я - жена двух мужей. Хотя меня и не
берет смерть, но тоска и стыд не позволяют мне говорить".

Бань Цзе-юй. - Бань Цзе-юй ("фрейлина Бань") - гаремная красавица и
фаворитка Ханьского императора Чэн-ди (31-5 гг. до н. э. ), придворная дама
при императрице Сюй-хоу. Утратив милость государя, увлекшегося новой
возлюбленной по имени Чжао Фэй-янь, она удалилась в Чансиньский дворец, где
жила в уединении, не помышляя соперничать с новой фавориткой. Когда же ее
обвинили в чародействе, то остроумными ответами она сумела отвести это
обвинение.

Золотая колесница - в ней разъезжал император со своей новой
фавориткой.

Вместе с Лу Сяном прохожу мимо беседки. - Лу Сян - поэт и писатель,
друг Ван Вэя и поэта-министра Чжан Цзю-лина (673-740), который его очень
высоко ценил. Имел высшее ученое звание цзиньши, занимал крупные посты, но
после восстания Ань Лу-шаня (755) был сослан и умер по пути в ссылку.

Написал на реке Фаньшуй в День "холодной пищи". - Река Фаньшуй - в
современной провинции Хэнань.

День "холодной пищи" наступает примерно в апреле по современному
календарю, накануне Дня поминовения усопших. В праздник "холодной пищи" в
течение трех дней запрещается разводить в очаге огонь.

Проводы. - Наньпу - пристань в провинции Цзянсу, где останавливались
пассажирские джонки.

Провожаю Юаня Второго, назначенного в Аньси. - Второй - потому что он -
второй мужчина в роду.

Аньси - административный центр времен Танской империи в современной
провинции Синьцзян.

Вэйчэн - город в провинции Шэньси, недалеко от Чанъани, на реке Вэй,
притоке Хуанхэ.

В снегу вспоминаю Ли И, - Ли И - друг поэта. Его имя неоднократно
встречается в стихах Ван Вэя.

Чанъань - одна из двух столиц Китая эпохи Танской династии, так
называемая Западная столица, ныне город Сиань в провинции Шэньси.

Оплакиваю Мэн Хао-жаня. - Мэн Хао-жань (689-740) - известный танский
поэт, учитель и друг Ван Вэя.

Сянъян - город и уезд в современной провинции Хубэй, родина Мэн
Хао-жаня.

Цайчжоу - живописный островок на реке Хань, около Сянъяна, где жил Мэн
Хао-жань и красоты которого он воспел в своих стихах.

В поход за Великую стену. - Лунчэн - местность во Внешней Монголии,
современной Монгольской Народной Республике, где происходили собрания вождей
всех родов племени "сюнну" для жертвоприношения духам неба и земли.

Провожая цзычжоуского Ли Ши-цзюня. - Цзычжоу - уезд в современной
провинции Сычуань.

Ли Ши-цзюнь - друг поэта, занимавший разные должности.

Вэн Вэнь - известный в древности правитель области Шу (ныне провинции
Сычуань), в значительной степени содействовавший процветанию этой далекой
окраины.

Провожаю друга, возвращающегося на юг. - Трехречье - местность на
границе современных провинций Хунань и Хубэй, у города Юэяна, где сходятся
реки Миньцзян, Лицзян и Сянцзян. Гуси покидают Трехречье, улетая весной на
север.

Ханьшуй - река Хань, северный приток Янцзы.

Юньго - в древности область, находившаяся в пределах уезда Аньлун в
современной провинции Хубэй.

Пестрый халат Лаолая. - Лаолай - один из превозносимых конфуцианством
преданных родителям сыновей. Достигнув семидесятилетнего возраста, он
продолжал носить пестрые детские платья и играл в игрушки, чтобы не дать
родителям почувствовать, как они стары.

Весенней ночью в бамбуковой беседке подношу чиновнику Цянь Ци. - Цянь
Ци - поэт, имевший, как и Ван Вэй, высшую ученую степень цзиньши.

Собираешь травы... - намек на старинную легенду о двух
братьях-отшельниках - Бо И и Шу Ци. После того как в XII в. до н. э. князь
У-ван, свергнув последнего императора Иньской династии Чжоу-синя, основал
новую Чжоускую династию, оба брата, отказавшиеся есть хлеб У-вана, которого
они считали мятежником и узурпатором, удалились на гору Шоуяншань и стали
жить там, собирая для своего пропитания папоротники.

Проходя мимо горной хижины монаха Тань Сина у обители Ганьхуасы. -
Ганьхуасы - буддийский храм, находившийся в горах Ланьтяньшань в провинции
Шэньси.

Проживаю в имении на берегу Ванчуани. - Байшэ - букв.: "Белая община".
Так поэт называет свое имение в Ванчуани.

Зеленые ворота - восточные ворота столичного города Чанъани.

Чэнь - речь идет о Чэне Чжун-цзы, брате министра древнего царства Ци.
Видя, что последний поступает бесчестно и несправедливо, Чэнь Чжун-цзы не
захотел дышать с ним одним воздухом и бежал с женой и детьми в царство Чу.
Там он поселился в местности Юйлин. Князь царства Чу узнал о его добродетели
и послал к нему гонца с двумя тысячами лянов золота, прося Чэнь Чжун-цзы
стать его министром, но тот отказался и отправился по найму орошать огороды.

Написал, вернувшись на гору Суншань. - Суншань - священная гора в
современной провинции Хэнань.

...закрою ворота. - т. е. хочу уйти от мира и жить отшельником.

Провожаю Цю Вэя, провалившегося на экзаменах и возвращающегося в
Цзяндун. - Цю Вэй - друг Ван Вэя, тоже поэт.

Экзамены - в феодальном Китае существовала многоступенчатая система
государственных экзаменов на ученые степени, дававшие доступ к
государственной службе. Экзамены на высшую степень цзиньши проводились в
столице. Часто даже эрудированные и талантливые люди не выдерживали
схоластических экзаменов и до старости лет вынуждены были сдавать их заново.

Цзяндун - район современной провинции Цзянсу. Приехавшему на экзамены в
столицу и провалившемуся Цю Вэю придется проделать долгий путь домой.

Юноши. - Синфэн - местность в современной провинции Шэньси, в
окрестностях Чанъани, знаменитая своим вином.

Доу - мера объема, равная приблизительно 10 литрам.

На прощанье. - Южные горы - горы Наньшань или Чжуннаньшань в
современной провинции Шэньси.

Наблюдаю охоту. - Вэйчэн - см. прим. к стихотв. "Провожаю Юаня Второго,
назначенного в Аньси"

Силю - пригород Чанъани.

Одиноко сижу осенней ночью. - Стража вторая. - В древности в Китае
ночное время делилось на двухчасовые "стражи", отмечавшиеся ударами гонга
или колокола. Вторая стража - время от девяти до одиннадцати часов вечера.

...нет вообще бытия. - По буддийским воззрениям, весь реальный мир
иллюзорен.

Жизнь в горах. - Речные орехи съедобны.

Смотрю с высоты на реку Хань. - Река Хань - северный приток Янцзы.

Три Сяна - три уезда в современной провинции Хунань, в названия которых
входит слог "сян", - Сянтянь, Сянъинь и Сянъян.

Чуское царство - древнее царство, находившееся на территории
современных провинций Хунань, Хубэй и части провинций Цзянсу, Цзянси и
Чжэцзян.

Шань - генерал Цзинской династии (265-420). Шань Цзянь, который любил
бывать в Сянъяне и любоваться его пейзажами, попивая вино.

Живу в деревне на реке Цишуй. - Цишуй - река в современной провинции
Хэнань.

...запрет калитку за собой... - в знак того, что он удаляется от мира.

Ожидаю Чу Гуан-си, но он не приезжает. - Чу Гуан-си - известный поэт,
приятель Ван Вэя.

Расставшись с моим младшим братом Цзинем, поднялся к храму Синего
Дракона и гляжу вдаль на гору Ланьтяньшань. - Цзинь - любимый брат Ван Вэя,
тоже поэт.

Храм Синего Дракона находился к юго-востоку от Чанъани.

Ланьтяньшань - горы в восточной части уезда Ляньтянь в провинции
Шэньси. В этих горах добывалась лучшая яшма.

Послом прибываю на пограничную заставу, - Сяогуань - застава в
современной провинции Ганьсу.

Яньжаньские горы находятся во Внешней Монголии, ныне Монгольской
Народной Республике. Наместник в Яньжани при Танской династии управлял
Внешней Монголией.

Зимней ночью пишу о том, что у меня на сердце. - ...молодежь полюбил
Императорский дом - намек на историю с неким Янь Сы. Однажды, как гласит
предание, ханьский император У-ди (140-87 гг. до н. э.) увидел в одном из
своих приказов старого чиновника, имевшего низшее звание. Император спросил
его, почему он, будучи в преклонном возрасте, все еще имеет такое звание.
Чиновник ответил: "Меня зовут Янь Сы, и я уже во времена императора Вэнь-ди
(179-157 гг. до н. э.) получил это звание, но император Вэнь-ди любил
гражданские дела, а я увлекался военными; потом император Цзин-ди (156-141
гг. до н. э.) любил старых чиновников, а я еще был молод; вы, Ваше
Величество, любите молодых чиновников, а я уже стар. Вот как мне не повезло
в течение трех царствований". Император был тронут его словами и назначил
Янь Сы губернатором области Гуйцзи.

Прибыв в Хуачжоу, смотрю через реку на город Лиян и вспоминаю Дин Юя. -
Хуачжоу - ныне уезд Хуасянь в провинции Хэнань.

Лиян - остатки старого танского города Лиян находятся в
северо-восточной части уезда Цзюньсянь в провинции Хэнань.

Отвечаю Чжану Пятому. - Чжан Пятый - друг и единомышленник поэта.

В горах Чжуннань. - Тайи - одно из названий гор Чжуннань.

Посылаю губернатору Вэй Чжи. - Вэй Чжи был губернатором разных
областей: Сянъян, Хэдун, Чжунли, Цзянчжоу и др.

"Печальный старик" - старинная народная песня.

Крестьяне на реке Вэйчуань. - Вэйчуань или Вэйшуй - река в провинции
Шэньси, протекающая к северу от Чанъани и впадающая в Хуанхэ.

Проездом у дома Ли И. - Ли И - см. прим. к стихотв. "В снегу вспоминаю
Ли И".

...без шпилек в седых волосах... - В древности в Китае мужчины носили
волосы, собранные на макушке в пучок, и зашпиливали их шпильками. "Без
шпилек" - т. е. небрежно причесанный, не следящий за своей внешностью.

Ичэнское вино. - Город Ичэн в современной провинции Хубэй славился
прекрасным вином.

Хижина в горах Чжуинань. - ...путь Истины и Совершенства... - Ван Вэй
имеет в виду буддийское учение.

Прохожу мимо храма "Собравшихся благовоний". - Храм "Собравшихся
благовоний" находился около Чанъани.

Укрощен твоим созерцаньем источающий яд Дракон. - Буддийские
монахи-отшельники, погружаясь в созерцание, стремились уничтожить в себе все
страсти и желания, всякое стремление к жизни. Поэт сравнивает человеческие
страсти с ядовитым драконом, заимствуя этот образ из буддийской священной
книги "О нирване".

Изнываю от жары. - "Ворота Сладчайшей Росы". - Ван Вэй имеет в виду
буддийское учение.

Г. О. Монзелер

^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ А. А. ШТЕЙНБЕРГА^U

ПОЭТ И ВРЕМЯ {*}

{* Воспроизводится по изданию: Ван Вэй. Стихотворения / М.: "Худ.
лит-ра", 1979. - Прим. сост.}

Более полувека минуло от той поры, как в 1923 году мне,
шестнадцатилетнему тогда подростку, довелось прочесть в третьей книге
журнала "Восток" удивительное произведение, называвшееся "Тайны живописи", -
древний китайский кодекс, с гениальной убедительностью переведенный ныне
покойным академиком В. М. Алексеевым.
Я и сейчас не в силах спокойно его перечитывать, неведомо в который
раз, а тогда он просто ошеломил меня и околдовал - на всю жизнь. В нем
открылись мне не только тайны живописи, но и тайны поэзии, и вообще - тайны
всякого искусства. И Ван Вэй, предполагаемый автор кодекса, живший на другом
конце света, 1200 лет тому назад, и его переводчик В. М. Алексеев, мой
современник, стали для меня учительными и родными; они доказали мне, что для
искусства, связующего людей, нет преград - ни в пространстве, ни во времени,
что самые глубокие различия языков, культур и мировоззрений - преодолимы.
Уже очень давно я задумал: в будущем, пусть - отдаленном, попытаться
переложить русскими стихами и издать поэтический сборник Ван Вэя. Но как это
осуществить, не зная китайского языка, не умея читать и понимать иероглифы?
Исподволь начал я торить окольную дорогу к танскому художнику и поэту;
обнаружилось, что для этого есть немало возможностей.
Живопись не нуждается в словах и понятна без знания языка, а китайская
пейзажная живопись, проникнутая пафосом бесконечного пространства и этим
странно родственная зрелой европейской пейзажной живописи XVI-XVII-XVIII
столетий, открывает надежный путь к Ван Вэю. На этом пути моими водителями
были: все тот же трактат "Тайны живописи", позже - трактат "Слово о живописи
из сада с горчичное зерно", переведенный, прокомментированный и изданный Е.
В. Завадской, и ее же прекрасная книга "Эстетические проблемы живописи
старого Китая" и многие другие.
Я пристально вчитывался в переводы Л. 3. Эйдлина, впервые доказавшие на
деле реальную, полноценную возможность русских переложений древних
китайских стихов. Я постепенно прочел и посильно усвоил многое из того, что
можно прочесть в переводах о Китае - его истории, философских и
религиозно-философских системах, мифологии, фольклоре; познакомился с
классической прозой, историческими сочинениями и некоторыми философскими и
эстетическими трактатами и т. д.
Все это позволило мне, до известной степени, приблизиться к пониманию
мира высококультурного, утонченного танского чиновника-ученого и
подготовиться к осуществлению заветного замысла.
И, наконец, мне исключительно повезло: судьба свела меня с В. Т.
Сухоруковым, много лет изучавшим творчество Ван Вэя и согласившимся
сотрудничать со мной. Благодаря его глубоко понятым прозаическим переводам
стихов Ван Вэя, обширным комментариям к ним и безотказным устным советам я
смог приступить к работе и закончить ее.

<ul><a name=22></a><h2>x x x</h2></ul>

Китайская иероглифическая письменность коренным образом и принципиально
отличается от европейской, основанной на буквах алфавита, слагающихся в
слова. Иероглиф "многослоен", он заключает в себе понятие, которое может
быть словесно обозначено и произнесено на любом языке; например, японцы,
пользующиеся иероглифами, могут их прочесть по-японски, не зная китайского
языка. Кроме того, сложные иероглифы составлены из более простых элементов,
имеющих каждый свое значение и определенным образом влияющих на восприятие
читающего. И, наконец, сама внешняя форма иероглифа несет эстетическую
нагрузку, бесконечно много говорящую образованному китайцу.
Китайское стихотворение в первую очередь "созерцается" и лишь потом
"читается" и "произносится". Каждый иероглиф пятизначного или семизначного
стихотворения имеет кроме общего и самостоятельное значение. Он как бы стоит
не только в строке, но и отдельно и окружен неким локальным, хотя и
условным, пространством молчания. Вместе с тем китайские стихи рифмованы и
построены на одинаковых концевых созвучиях, на монориме, конечно - в
произнесении. Европейская рифма не только слышна, но и видна; китайская -
только слышна. Передать европейскими, в частности русскими, стихотворными
средствами китайскую версификацию невозможно, тем более что китайский язык
односложен и русская пяти- и семисловная строка в несколько раз длиннее
китайской.
Я воспользовался системой, предложенной в свое время академиком В. М.
Алексеевым и утвержденной впоследствии творчеством Л. 3. Эйдлина: передавать
иероглиф значащим, понятийным русским словом, не считая союзов, предлогов и
т. д.
При этом, само по себе, возникает некое подобие ритма, которое можно
усилить и упорядочить, сообразно с приемлемой русской просодией, обратив в
своеобразный паузник; строка делится неравномерно: в пятисловных стихах
цезура после второго или третьего слова, в семисловных - после третьего или
четвертого. Такую систему я нарушаю очень редко и лишь когда этого
настоятельно требуют неумолимые законы русского языка и стихосложения.
Мои переложения рифмованы, но от монорима я, конечно, отказался.
Свободное расположение рифм в предлагаемых переводах нисколько не копирует
рифмы Ван Вэя, но служит лишь для большего приближения стихов к русскому
читателю и должно быть рассматриваемо как допустимая вольность
переводчика.

<ul><a name=23></a><h2>x x x</h2></ul>

Стихи Ван Вэя и его друга Пэй Ди (см. приложение) могут показаться в
первом приближении как бы написанными ни о чем, незавершенными отрывками
некоего целого, утаенного от читателя. Однако это не так.
Ван Вэй и другие поэты его круга, в том числе Пэй Ди, были сторонниками
учения Чань. Не вдаваясь в подробности изложения этого в высокой степени
своеобразного ответвления буддизма, что выходит не только за рамки
настоящего послесловия, но и далеко превышает возможности его автора, все же
необходимо хотя бы кратко осветить эстетику Чань, без чего творчество Ван
Вэя и Пэй Ди не может быть в удовлетворительной степени оценено.
Чань отводит главную роль внезапному, мгновенному озарению,
просветлению - перед умозрением, созерцанию и медитации - перед рациональным
изучением. Чань полагает, что мысль невыразима словом, а вся истина
заключена в моменте истины. Тютчевское: "Молчи, скрывайся и таи..." и "Мысль
изреченная есть ложь" - как нельзя лучше и концентрированней излагают
чаньское понимание преимущества молчания перед словом; пустой, ничем не
зарисованной, незакрашенной поверхности бумаги или шелка перед штрихом,
пятном и мазком; одноцветной черной туши перед многокрасочной пестротой.

Средь путей живописца тушь простая выше всего. Он раскроет природу
природы, он закончит деянье Творца.

Так начинается трактат Ван Вэя "Тайны живописи". Молчание окружает
каждый иероглиф, молчанием окружено и все стихотворение.
Чаньский поэт призывает читателя к сотворчеству. Над стихотворением
надо остановиться, заглянуть в глубину собственной души и услышать отзвук
на скупые слова-знаки: "вода", "тростник", "горы", "птицы", "одинокая
переправа", "глухой городок"... Перед читателем стоит отнюдь не легкая
задача: стать самому поэтом и художником одновременно, превратить внутренним
зрением-прозрением слова в живую, становящуюся реальность. Вода должна
заструиться, тростник закачаться, а над крышами городка - заклубиться дым.
"...Он раскроет природу природы, он закончит деянье Творца". Читатель
повинен довершить и довоплотить замысел поэта. Только в таком сотворчестве
возникает неисчерпаемое, как электрон, многомерное, а может и безмерное,
истинное содержание крохотного стихотворения.

Старая сосна проповедует мудрость,
и дикая птица выкрикивает истину.

Таков Чань.

Но стихи слагаются из слов, а не из молчания, и потому значение слова в
таком немногословии во много раз повышается. Слово должно стать драгоценным,
как драгоценен материал каждого мазка Рембрандта, Констебля, Врубеля.
Напряженная духовность художника придает одухотворенность краске, маслу,
лаку, одушевляет косное вещество, делает драгоценным. Нечто подобное
происходит со словом в стихах чаньского поэта. Слова, их начертание, смысл и
звук, долженствующие вызвать голос молчания, дабы отступить в тень перед
могуществом этого голоса, подлежат особому отбору и, прибавлю, - особому
прочтению и восприятию. Ведь голос молчания - это внутренний голос читателя.
Выразить все это в русских переложениях - немыслимо. Понимаю, конечно, что
мои стихи лишь слабый, затуманенный образ оригинала. Но "feci quod potui" -
сделал, что мог.
Заканчивая послесловие, склоняю голову перед памятью академика В. М.
Алексеева и сердечно благодарю Л. 3. Эйдлина и В. Т. Сухорукова, без
участия и помощи которых моя работа не была бы ни начата, ни завершена.

Аркадий Штейнберг
7.04.1978

Отвечаю Пэй Ди {*} *

{* Здесь и далее переводы А. А. Штейнберга воспроизводятся по изданию:
Ван Вэй. Стихотворения / М.: "Худ. лит-ра", 1979. - Прим. сост.}

Безбрежно широк
Разлив холодной воды.
Сумрак зеленый -
Осенний дождь проливной.
Ты вопрошаешь:
Где горы Чжуннаньской гряды?
Ведаю сердцем:
За облачной, белой стеной.

Сочинил стихи и показал их Пэй Ди

Как разорвать
С мирскими тенетами связь,
Прах отряхнуть,
Отречься житейских забот?
Посох возьми
И возвратно, не торопясь,
Путь предприми
К роднику, где персик цветет *.

Меня, пребывавшего в заключении в храме Путисы *, навестил Пэй Ди и поведал,
что бунтовщики устроили пиршество с музыкой на берегу пруда Застывшей Лазури
*; актеры, прервав пение, разразились рыданьями, Я сложил стихи и прочел их
другу

В скорби десять тысяч домов -
Пожарище, дым и чад.
Когда же узрит сотни вельмож
Владыки царственный взгляд?
Осенних акаций сухая листва
Шуршит средь пустынных палат,
А рядом с прудом Застывшей Лазури
Флейты и лютни звучат.

Живя на покое у реки Ванчуань,
преподношу сюцаю * Пэй Ди

Яшмово-сизой
Стылая стала гора.
В русле все выше
Влаги осенней раскат.
С посохом вышел
За изгородку двора,
К ветру лицом
Слушаю поздних цикад.
Над переправой -
Закат, у края небес.
Над деревушкой
Сирый возносится дым.
Бражник Цзе-юй,
"Чуский безумец", воскрес *,
Пятеро Ив
Распевам внимают хмельным",

Пишу, поднявшись на башенку в доме сюцая Пэй Ди

Можно здесь жить,
Не выходя из ворот,
Видеть вседневно
Гряду облаков над горой.
Птицы к полям
На закате снижают полет,
Люди плетутся
Осенней равниной сырой.
Знаю: оттуда,
С опушки дальних лесов,
Горенки этой
Окна совсем не видны.
Люблю здесь гостить,
Нередко сижу до луны...
Двери, привратник,
Не запирай на засов!

Преподношу Пэй Ди

Окрестный вид
Прекрасен в закатный час.
Слагаю стихи,
Предназначаю для вас.
Дальним простором
Любуюсь к исходу дня.
Тихо гляжу,
Подбородком к трости припав.
Ветер весенний
Играет стеблями трав,
И орхидеи
Пышно растут у плетня.
В жарких покоях -
Сумрак и тишина.
Мне говорят
Соседи-крестьяне тогда:
"Ликуют луга,
В полном разгаре весна.
В сельском пруду
Весело плещет вода.
Слива и персик
Пока еще не цветут,
Но почки набухли
И срока урочного ждут.
Просим готовить
Посох дорожный свой.
Нынче приспело
Время страды полевой!"

ИЗ СТИХОВ "ДОМ ХУАНФУ ЮЭ В ДОЛИНЕ ОБЛАКОВ" *

1. Поток, где поют птицы

Вкушаю покой.
Отцветает корица вокруг.
Затишная ночь.
Горы пустынны весной.
Явилась луна,
Всполошила дремных пичуг:
Поют - не смолкают
Над вешней влагой речной.

2. Заводь, где цветут лотосы

Плыву что ни день
По лотосы в утлом челне.
Остров велик.
Допоздна замедляю возврат.
Толкаюсь шестом,
Не плещу, скользя по волне:
Боюсь увлажнить
Цветов червленый наряд.

3. Затон, где охотится баклан

Юрко нырнул
Под красные лотосы вмиг.
Вынырнул, взмыл,
Над затоном набрал высоту.
Перья топорща,
Вновь одиноко возник.
В клюве рыбешка.
Замер на старом плоту.

4. Пруд, заросший ряской

Пруд обширен.
Челн под веслом кормовым
Вот-вот причалит,
Колеблет влажную гладь.
Лениво-лениво
Сомкнется ряска за ним.
Плакучая ива
Разгонит ряску опять.

У высокой башни проводил чиновника Ли

Простились у башни.
Пойма безбрежна на взгляд.
Закат изгорает,
Меркнет медленно свет.
В укромные гнезда
Птицы на ночь летят,
А путник шагает -
Скитальцу отдыха нет.

Прощание

С другом простился.
Пустынные горы вокруг.
Солнце зашло.
Закрыта калитка моя.
В новом году
Травой покроется луг -
Встречу ли вас,
Вернетесь ли в наши края?

Прощаюсь с ванчуаньским домом

Нехотя, медленно
Тащит повозку гнедой.
Горько грустя,
Выезжаю из чащи лиан.
Так трудно расстаться
С этой синей грядой!
А что же мне делать
С этой зеленой водой?

Когда Цуй Девятый * отправлялся в Южные горы *,
я сочинил стихи и подарил ему на прощание

За предместьем расстались,
В душе и надежда и страх:
Мы сойдемся ли снова,
Или это разлука навек?
На коричных деревьях
Цветы распустились в горах -
Так не ждите, чтоб землю
Лепестки устлали, как снег.

Портрет Цуй Син-цзуна *

Вас написал
В молодые ваши года,
Старость пришла,
Голова сегодня седа.
Пусть на портрете
Новые ваши друзья
Нынче увидят,
Каким вы были тогда.

Вместе с чиновником Лу Сяном *
посетил лесную обитель отшельника Цуй Син-цзуна

Деревья поляну укрыли
Тенью сплошной.
Темные мхи загустели,
Травы чисты.
Простоволосый, ноги поджав,
Сидит под сосной,
Белками глядит на пришельцев *
Из мира тщеты.

Вдова князя Си *

Не приневолить
Милостью нынешних дней
К пренебреженью
Любовью минувших лет.
Глядит на цветы -
На ресницах слезы у ней.
Чускому князю
Слова не молвит в ответ.

ИЗ СТИХОВ "НАЛОЖНИЦА БАНЬ" *

<ul><a name=24></a><h2>1</h2></ul>

Жучки-светляки
Снуют в проеме окна.
В безлюдных покоях
Теперь царит тишина.
За пологом ждет.
Осенняя полночь темна.
Печально-печально
Мигает лампада одна.

<ul><a name=25></a><h2>2</h2></ul>

У терема сникли
Метелки травы негустой.
Любовь государя
Отныне призрак пустой.
Терпения нет
Свирелям и флейтам внимать,
Коль мимо ворот
Несут паланкин золотой *.

Пишу на слюдяной ширме друга

У ваших дверей
В проеме ширма-слюда;
Поставлена прямо,
Чиста, прозрачна насквозь.
Горный ручей
Сам забежал сюда:
На ширме он въявь,
Его рисовать не пришлось.

Красный пион

Мирно-спокоен
Убор зеленый цветка.
Разных оттенков
Алого платья шелка.
Венчик в тоске
Вот-вот разорваться готов...
Разве душа
Есть у вешних цветов?

Лепестки грушевых цветов у левых дворцовых ворот

Нехотя слетают
На траву у крыльца,
Ветерок относит
Их легко от дверей.
Желтой иволге любо
Шалить без конца -
С лепестком впорхнула
В палаты дворца.

 

<ul><a name=26></a><h2>ИЗ "СТИХОВ О РАЗНОМ"</h2></ul>

<ul><a name=27></a><h2>1</h2></ul>

Вы побывали
В моем селенье родном,
Знаете, верно,
Все события в нем.
Очень прошу,
Поведайте мне об одном:
Слива тогда
Цвела под узорным окном?

<ul><a name=28></a><h2>2</h2></ul>

Видела я -
Слива цвела предо мной.
Слышала я -
Стонала кукушка вдали.
С грустью гляжу *:
Проклюнулись травы весной,
Робкие стебли
К нефриту крыльца поползли.

Горный кизил

У подножья горы
Рдеют ягоды, нынче созрев,
Чистый их аромат
Лишь сильнее в ночи ледяной.
Мнится - это цветы
Благовонных коричных дерев
Расцвели у окна
Под холодной, осенней луной.

Оплакиваю Мэн Хао-жаня *

Мне старого друга
Не встретить уже наяву,
А воды Ханьшуя *
Текут и текут на восток.
О старце сянъянском
Поведать кого призову? -
Пустынный Цайчжоу *,
Горы и пенный поток.

В снегопад вспоминаю о Ли И

Все стежки-дорожки
Застлал-завалил снегопад,
И нечего ждать,
Что друг прибудет сюда.
Десять тысяч дверей
В Чанъани * и тысяча врат.
Где шагает-бредет
Ваш конь - золотая узда?

<ul><a name=29></a><h2>ИЗ СТИХОВ "РАДОСТИ ПОЛЕЙ И САДОВ"</h2></ul>

<ul><a name=30></a><h2>1</h2></ul>

Душиста и сочна весной
Густая трава.
В тени могучей сосны
Сбывает жара.
По улочкам сельским стада
Шагают в хлева.
Не видела знати вовек
У нас детвора.

<ul><a name=31></a><h2>2</h2></ul>

Персик в цвету
Ночным окроплен дождем.
Вешний туман
Ивы обвил опять.
Летят лепестки -
Слуга подметет потом.
Иволга плачет,
А гость мой изволит спать.

<ul><a name=32></a><h2>3</h2></ul>

Выпить вина пожелав,
Сидим над ручьем.
С цинем стою под сосной,
Опираюсь плечом.
В южном саду поутру
Подсолнухи рвем,
Ночью, в восточном логу,
Просо толчем.

В девятый день девятой луны * вспоминаю о братьях,
оставшихся к востоку от горы

Один, томлюсь на чужбине,
Чужак-старожил.
В осенний праздник на память
Приходит родня.
Чудится: братья в горах
Ломают кизил *,
Дабы в волосы ветки воткнуть,
Но средь них нет меня.

В шутку пишу на гладком камне

Досадно, что камень лежит
Столь близко к ручью:
Ветвями ива смахнула
Чарку мою.
Скажут: досада моя
Ветру чужда, -
Зачем же горсть лепестков
Он привеял сюда?

Провожаю Юаня Второго, отправившегося в Аньси *

Утренний дождь.
Пыль стала сырой.
Двор постоялый.
Ивы ярче, свежей.
Очень прошу:
Выпьем по чарке второй.
Пройдя Янгуань *,
Вам не встретить друзей.

Провожаю Шэнь Цзы-фу, возвращающегося в Цзяндун *

Малолюдная переправа.
Ивы и тополя.
Гонит лодку гребец, кормилом
Влагу деля.
Как весна - пойдет вслед за вами
Боль моей тоски,
По дорогам - на юг и на север
От Янцзы-реки.

Пишу в дни холодной пищи * на реке Сышуй *

Под Гуанъучэном *
Встретил исход весны.
Из Вэньяна * вернулся,
Влажен платок от слез.
Лепестки опадают.
Птичьи стоны слышны.
В ивах и тополях
Люди и перевоз.

Оплакиваю Инь Яо *

Мы вас погребли на высокой горе
Средь облаков.
Кипарисы и сосны густо-темны.
Пора по домам.
Кости зарыты в тучах седых
На веки веков,
И только этот живой ручей
Вы оставили нам.

Оплакиваю Инь Яо *

Жизни людской
Сколько назначено лет?
В царство без форм
Мы все вернуться должны.
Стоит лишь вспомнить,
Что вас в живых уже нет, -
Тысячью горестей
Чувства уязвлены.
Матерь свою
Не успели могиле предать,
Сущий ребенок -
Десятилетняя дочь...
За холодным предместьем -
Равнины безбрежная гладь,
В тиши, в запустенье
Одни рыданья слышны.
Тучи плывут -
Из-за вас им конца не видать,
Птицы летят -
Из-за вас им крикнуть невмочь,
Бредут пешеходы,
Глухое молчанье храня,
Под ясным, студеным
Светилом зимнего дня.
Помню, при жизни
Вы просили меня
Дать наставленье,
Поведать о небытии.
Горько, что поздно
Взялся вас научить
И не сумел
Завершить уроки мои.
Вам принесли
Дары друзья и родня,
Вы подношенья
Уже не могли получить.
Будем пока
Идти по разным стезям.
В келью вернусь,
Дам волю тоскливым слезам.

Вздыхаю о седых волосах

Увял, обескровлен
Твой давний лик молодой.
Редеют седины,
Вот-вот их лишишься ты.
Изранено сердце
Мирской, жестокой тщетой.
И есть ли спасенье,
Помимо Врат Пустоты? *

В горах

Белые камни
В речке устлали дно.
Небо застыло.
Мало красной листвы.
На горной дороге
Дождь не падал давно.
Влажное платье
Небесной полно синевы.

<ul><a name=33></a><h2>ВЕСЕННИЕ ПРОГУЛКИ</h2></ul>

<ul><a name=34></a><h2>1</h2></ul>

Вея всю ночь,
На рассвете ветер притих,
И расцвели
Абрикосовые сады.
Деревья, деревья
В бледных оттенках, в густых,
Отразились в волнах
Речной зеленой воды.

<ul><a name=35></a><h2>2</h2></ul>

Деревьев бесчисленных
Полон дворцовый сад,
Цветы распускаются
Неторопливо на них.
Коляски душистые,
Щеголи в платьях цветных, -
Даже в безветрие
Пыль облаками клубят.

Память о друге

Красных бобов
Много в южном краю.
Осень придет -
Новых побегов не счесть.
Очень прошу:
Рвите их в память мою,
Ибо они
О друге - лучшая весть *.

Провожая весну

Мы дряхлей, что ни день,
Седина все ярче видна.
Возвращается вновь
С каждым новым годом весна.
Наша радость теперь:
В дружеских чашах - вино.
Так не будем грустить,
Что цветам облететь суждено.

Пишу с натуры

Дождь моросит
На хмурой заре.
Вяло забрезжил
День на дворе.
Вижу лишайник
На старой стене:
Хочет вползти
На платье ко мне.

Поход

За спиною колчаны -
В край порубежный пришли.
Дудки свищут на марше -
Идут средь Ганьсуской * земли.
Значит, рядом граница,
Если желты облака.
И трава поседела -
Стало быть, осень близка.

<ul><a name=36></a><h2>ИЗ СТИХОВ "ЖЕНА ТОСКУЕТ О ДАЛЕКОМ МУЖЕ"</h2></ul>

<ul><a name=37></a><h2>1</h2></ul>

Наступила весна.
Сады поспешили расцвесть.
Водоемы дворца
Отражают ивы опять.
Хочу передать
Ляоянскому страннику весть *:
Облака ароматов
Не станут нас ожидать!

<ul><a name=38></a><h2>2</h2></ul>

Славословья герою
С далеких границ не слышны,
А зеркало ранит
В пустынных покоях дворца.
Украсясь, глядит
На сады, на цветенье весны.
Немотствует. Слезы
Ручьями бегут, без конца.

<ul><a name=39></a><h2>3</h2></ul>

Тело и тень -
На заре расстались они,
Пар и волна -
Меж ними тысячи ли.
В сторону ту,
Где я поджидаю, взгляни:
Лишь облака
Плывут неспешно вдали *.

<ul><a name=40></a><h2>4</h2></ul>

В темной спальне блестит
Словно иней, - луна.
Светла, как шелка,
Ее белизна.
Озаряя жену,
Что тоскует одна,
До рассвета струит
Сиянье она.

<ul><a name=41></a><h2>ОСЕННЕЕ</h2></ul>

<ul><a name=42></a><h2>1</h2></ul>

Стоит на террасе. Холодный ветр
Платье колышет едва.
Стражу вновь возвестил барабан *,
Водяные каплют часы.
Небесную Реку * луна перешла,
Свет - словно россыпь росы.
Сороки в осенних деревьях шуршат,
Ливнем летит листва.

<ul><a name=43></a><h2>2</h2></ul>

Пруд дворцовый Тайи *
Синей плещет волной.
Днями спадает зной.
Близкой осени жду.
До рассвета играл
Ряской ветер ночной.
Сплошь в жемчужной росе
Лотосы на пруду.

<ul><a name=44></a><h2>НАПЕВЫ ОСЕННЕЙ НОЧИ</h2></ul>

<ul><a name=45></a><h2>1</h2></ul>

Мерна капель водяных часов,
А ночи исхода нет.
Меж легких туч, устилающих твердь,
Пробивается лунный свет.
Осень торопит ночных цикад,
Звенят всю ночь напролет.
Еще не послала теплых одежд * -
Там снег, быть может, идет.

<ul><a name=46></a><h2>2</h2></ul>

Луна едва рождена.
Осенних росинок пыльца.
Надо бы платье сменить -
Похолодает потом.
Звенит на серебряном чжэне *
Ночи не видно конца.
Боится покоев пустых,
Не смеет вернуться в дом.

Сложил во сне

Не дивись любви и вражде -
Тщетно горе, отрада пуста.
На награду не уповай -
Труд не впрок, ни к чему маета.
И Конфуций * и Хуанди * -
Где искать их, в какой стране?
Эти древние, может быть,
Нам привиделись лишь во сне.

Отвечаю чиновнику Чжану

Только покой
Ценю на закате лет.
Тысячи дел
Уже не владеют мной.
В сердце давно
Обширных замыслов нет.
Знаю одно:
Вернуться к роще родной.
Ветер сосны качнет -
Распояшусь тогда,
Буду на цине бряцать
Под горной луной.
Спросите: в чем наша радость,
Наша беда?
Песней ответит рыбак
На излуке речной.

Дом в горах Чжуннань *

К срединным годам
Возлюбил я истины суть.
Близ Южной горы
Поселился в пору седин.
Радость вкусив,
Всегда гуляю один,
К лучшим местам
Наилучший ведаю путь.
К началу ручья
Дойду дорогой прямой,
Присяду, смотрю,
Как встают облака над горой.
Старик-дровосек
Навстречу выйдет порой:
Смех, болтовня, -
Забываем, что время домой.

Горная обитель отшельника Ли

Толпы вельмож -
В покоях дворцовых палат;
Мелкая сошка
Важных чуждается дел.
Как мудрецы,
Что у тиглей плавильных стоят *, -
Выше лесов,
Средь гор он жить восхотел.
На перевале
Цветы еще не цвели,
В облако вступишь -
Листва то светла, то темна,
День на дворе,
А он не восстал ото сна.
Горная птица
Изредка свищет вдали.

Пишу в разгар весны, среди полей и садов

В доме внемлю:
Воркуют весной голубки.
В садах, за селом,
Зацвел-забелел абрикос.
Взмахнув топором,
Обрубаю сухие сучки,
Ищу родники,
Рыхлю мотыгой откос.
Ласточки ст