Русско-китайская библиотека

...Мы думаем, что общая связь всех разнородных систем даосизма заключается в их протесте против конфуцианства, в принятии именно того, что не согласно с этим учением, в соединении под одно знамя всех недовольных. Для этой цели даосизм старается сгруппировать вокруг себя все, что было не досказано конфуцианством, что было им не подобрано в свое время из полуисторической жизни народа, чего оно не хотело принимать, как пришлое извне. С этой точки мы готовы даже более еще расширить рамки даосизма; все в китайской, хотя бы даже и конфуцианской литературе, что не принадлежит к псевдосерьезным трактатам об обязанностях человека или к философским воззрениям нового конфуцианства, о которых будем говорить ниже, можно причислить к даосизму. Так, китайская литература обладает обширным собранием романов и повестей, основанных на чудесном; это чудесное встречается и в драмах, намеки на него - любимый оборот поэтов; чудесное входит в историю действительных исторических личностей, их жизнь обставлена также легендами; все такие произведения китайской фантазии, все, в чем отражаются народные поверия, хотя бы в самой науке, все может быть названо даосизмом. Мы готовы причислить сюда даже все мнения тайных обществ и сект, потому что они борются с не удовлетворяющим их конфуцианством; самое слово "секрет" - талисман уже в духе даосизма. Мы видели уже, что конфуцианство долго было распространяемо только между народом, но не находило исключительной поддержки ни в одном правительстве, даже во времена уделов; когда соединился Китай, то Циньши-Хуанди2 явился противником и преследователем этого учения; Ханьский дом только поневоле призвал его для того, чтобы ввести дисциплину. Между тем Циньши-Хуанди и первые Ханьские императоры были даосисты; известный историограф Сымацянь был также последователем этого учения, и можно сказать, что название даосизма давалось в то время всем несогласным с конфуцианством, а не предполагало какой-нибудь системы или правильно организованной религии. Но что могли противопоставить конфуцианству недовольные? Китайская литература в то время была не богата, конфуцианцы захватили в руки все лучшие книги и памятники, много трудились над их обработкой и развитием. Оставалась одна старая книга, тогда еще не вошедшая в конфуцианство, - это И-цзин3, книга гадательная. Бессвязный язык ее свидетельствует об ее древности; китайская нация и правительство равно были пропитаны суевериями, гадания были в общем ходу, они особенно нужны были во время войн, веденных с переменным счастьем. Войны же, конечно, вызвали и медицину; при суевериях и она обратилась в волшебство. Мы находим, что уже в самое древнее время в Китае были волхвы, умевшие вызывать дождь: для чего он нужен? Конечно, скорее всего для сельского хозяйства. Конфуцианство держалось практической стороны вопросов гражданской жизни; на первых порах оно отказывалось говорить о загробной жизни, о каких-то таинственных связях с духами. Конечно, оно не могло вполне освободиться от суеверий, но если оно и допускало жертвы, то смотрело на них, как на общепринятые обычаи, и внесло в них идею о том, что надобно приносить жертвы всему, что приносит пользу человеку. Мы упомянули уже, что Циньши-Хуанди оставил в покое книги астрологические, медицинские и сельского хозяйства. Можно думать, что и последнее не чуждо было суеверий; в самом конфуцианстве, в книге церемоний, мы находим астрологический календарь. Итак, гадание и медицина, в соединении с суевериями, поддерживающими веру в волшебство, вызвали даосизм на борьбу с конфуцианством.
История говорит, что Циньши-Хуанди верил суевериям, что он допускал к себе шарлатанов, которые уверяли, что есть средства достигнуть бессмертия, летать по воздуху, принимать различные превращения. Не только первые Ханьские И-ры4, но и У-ди верили в магические заклинания, в волшебство: его старший сын и наследный принц был убит по наговору в волшебстве. Надобно видеть, какой шум произвело в Китае открытие западного края, то есть подчинение Китаю всей Средней Азии до Бактрианы5, в которой тогда еще не могло изгладиться воспоминание о греческом образовании. Китайцы в первый раз тогда познакомились с кумирами, которым во дворцах приносили жертвы, молились о счастье, совершали какие-то обряды. Память об этом первом соприкосновении с западом осталась, несомненно, в сказаниях даосских; тогда появились сказки о садах гесперидских6, утопии, мертвом море, на котором тонет пух, о булатных мечах, рассекающих яшму, о клее, связывающем порванную тетиву. На западе существует китайско-даосский Олимп с дворцами Ван-му, матери богов, с персиками, которые доставляют бессмертие. Даосизм, видимо, обрадовался поддержке в своих суевериях с запада; он, видимо, старается извлечь Китай из односторонней замкнутости, покровительствуемой конфуцианством, презирающим все иностранное; рисует по образцу запада прелести и других частей света, как бы хочет этим прямо сказать, чтобы Китай не думал о себе высоко. Нет сомнения, что этот антагонизм конфуцианским идеям помог много впоследствии и водворению буддизма, как религии, пришедшей с запада. Оттого-то конфуциане так и осуждали усилия китайского правительства расширить свои владения на западе, доказывая, что эти земли бесполезны, требуют много издержек; они опять начали вооружать против правительства народ, возбудили в нем ропот.
Как бы то ни было, в основу даосизма легли одни суеверия - верования в возможность достигнуть продолжительной жизни, бессмертия. Он стремился найти средства к этому в диетических предписаниях, толкуя о пище, влиянии слюны, постукивании зубами, дергании волос, гимнастических позах. Затем, когда даосизм познакомился с буддизмом, то переделал из него созерцание. Другим средством для продления жизни считалось составление пилюль. Иные обратились к составлению талисманов, заключавшихся большею частью в вычурных фигурах, предполагаемых выражением сочетания восьми видов чистейшего воздуха. Но и это едва ли не сформировано по образцу буддистов, приписывавших великую силу дарани, то есть заклинаниям.
Но даосизм, при всей поддержке, оказываемой им суевериям, понимал очень хорошо, что он не может бороться с конфуцианством, если не оспорит самих идей его, если не придаст своим верованиям исторической опоры. Вот почему он выставил своим основателем Лао-цзы, который был будто бы современником Конфуция, но старше его годами. Лао-цзы значит старик или старший годами философ. Это не настоящее имя его; звали его будто бы Ли дань. Конфуций был историк, но кто его сделал историком? Лао-цзы был настоящий историограф, историограф правительственный, при Чжоуском дворе7, а не при каком-нибудь удельном княжестве. На этом основании даосисты стали после уверять, что их учение происходит от историографов, и постарались, и без того уже искаженную историю, обогатить новыми небывалыми фактами. Конфуций начинает свою историю с Яо и Шуня8. Даосец Сымацянь начинает ее еще раньше, с Хуанди, жившего будто бы около Пекина. Но Хуанди, кроме того, что вознесся на драконе на небо (о чем, однако же, не говорит Сымацянь), знаменит тем, что ему приписывается древнейшая медицинская книга, толкующая о двух силах Инь и Ян, и которою воспользовались даосы. Последующие даосы вознесли историю еще выше: они создали государя из Фуси, положившего будто бы начало И-цзину, и Шэньнуна, изобретателя земледелия. Но история уверяет, что, собственно, некто Цао-шень стал толковать Ханьскому императору Вэнь-ди (179-156 гг. до Р. X.) о Лао-цзы и Хуанди. Сымацянь, рассказывая о встрече Конфуция с Лао-цзы, помещает отзыв последнего о церемониях и затем отзыв Конфуция о Лао-цзы, как о драконе, еще очень темно выражая мысль о превосходстве последнего. Из его рассказа еще не видно, как названа была книга, которую Лао-цзы сочинил для начальника западного прохода, когда он проезжал на запад, где неизвестно, что с ним сталось; Сымацянь говорит только, что эта книга заключалась в двух главах, толкующих о пути Дао и достоинствах (Д’э) и содержала 5 тыс. иероглифов. Странно, к чему тут нарочно показан счет иероглифов в книге, как будто Сымацянь хочет непременно освободить ее от подложности. Для нас очень знаменательно и то, что Сымацянь, или, лучше сказать, дошедшие до него легенды, ведут Лао-цзы на запад, как будто указывая на связь этой книги с западом. В новейшее время в дошедшей до нас книге отыскали уже имя Иеговы; оно, хотя и переписанное китайскими иероглифами, которым дают соответственно языку толкование, поражает, однако, уже тем, что китайский язык, собственно, не употребляет для названия больше двух иероглифов (а здесь три), да и идея, выражаемая ими, также подходит к западным понятиям о Божестве, совершенно прежде неизвестном на востоке.
Язык Лао-цзы тоже поражает своею формой; он хотя и темен по отвлеченности идей, но правильнее грамматически, чем язык, например, того же Лунь-юй’я9 ; он гораздо легче сформирован, чем язык Чжуан-цзы, современника Мэн-цзы. А этого Чжуан-цзы, собственно, и называли прежде всего основателем даосизма. По крайней мере, одно, что мы можем сказать о сочинении Лао-цзы утвердительно, так это то, что оно не могло быть написано в то время, к которому его причисляют. Свидетельство налицо: хотя Лао-цзы и толкует о бездействии и чистоте, но он ратует от лица их против церемоний, против конфуцианского человеколюбия, мудрости. Значит, эта книга написана тогда, когда идеи конфуцианства уже приобрели вес, сделались до такой степени известными, что заставили других говорить, судить о них:
- Если не уважать добродетельных, то люди не будут спорить...

- Небо и земля не имеют человеколюбия... святые (положим, высшие существа) не имеют человеколюбия.

- Когда великое дао потеряно, тогда уже является человеколюбие и истина; разум и благоразумие вытекают из великой лжи; когда нарушается гармония в родстве, тогда только является почтительность сыновняя и любовь родительская; когда государство возмущено, тогда только являются преданные престолу чиновники.

- Когда потерян путь (дао), являются доблести (д’э); потеряны доблести - является человеколюбие, истина, церемонии... Церемонии же имеют самое ничтожное значение в преданности и верности, напротив, они - глава беспорядка.
Ужели можно было говорить так определительно, не имея в виду конфуцианства?
Но чего же добивается Лао-цзы, на каких началах он основывает свою систему? Если б его труд действительно принадлежал VI столетию до Р. X., то мы могли бы сказать с полным правом: смотрите на Китай, развившийся так рано в гражданском быту; он является в человечестве представителем и самой выспренней философии, какой в то время еще и не существовало во всем мире.
"Существующее и не существующее рождается друг от друга".

"...Самая высшая пустота прочно поддерживает чистоту".
На этих основаниях Лао-цзы говорит, что существует путь непреложный, абсолютный, которого нельзя обозначить именем; что общее имя как существованию, так и несуществованию, которые проявились вместе, но различились по названию, есть темное (Сюань), темное из темных. Потому святой муж (чтоб обратиться к самому высшему пути) пребывает в бездействии; он держит свое сердце в пустоте, не допускает знания до действий, не допускает знания внутрь себя для того, чтоб ослабить свои желания, - действует в бездействии.
"Когда святой муж небрежет о своем теле, то его тело выступает вперед, и он может достигнуть долголетия; когда он не думает о собственной пользе, то может совершить собственную пользу".
"Не спорить, то есть ничего не добиваться, быть подобным воде, которая находится внизу, и между тем приносит пользу всем тварям, заботиться о простоте и маложелании" - вот что рекомендует Лао-цзы. "Дом, наполненный золотом и драгоценными камнями, нельзя оберечь; богатство и знатность возбуждают гордость и влекут за собою вину (несчастье); небесный путь требует, чтоб доблести отступали вслед за телом".
Но эти идеи не могут в одно и то же время не поразить нас сходством со взглядом буддистов на мир в проповедуемом ими отвержении всякой деятельности, с ее пустотою механическою. Ужели должно объяснять это тем только, что духу человеческому сродно независимое проявление одних и тех же идей в различных местностях?
По крайней мере мы думаем, что наш Лао-цзы не опередил Чжуан-цзы, а представляет, в более обработанной философским языком форме, идеи последнего; и тот говорит тоже о бездействии, чистоте или отречении от всего; но он принял особую методу выяснять отвлеченные идеи - в форме басен. Китайцы думают, что он писал басню для басни, выдумывал небывалые предметы, а даосы основывают на них свою мифологию. Правда, такое принятие поэтических вымыслов за действительность есть очень обыкновенное явление у всех народов; но в Чжуан-цзы главная цель заключается не в том, чтобы сохранить для потомства имена, а чтобы, так сказать, наглядно выразить свои идеи. Может быть, он брал своих мифологических животных и несуществующие личности и духов и из народных поверий; но не для того, чтобы, как сделали после, освятить их существование, а для того, чтобы облечь в формы свои идеи. Он говорит о рыбе гунь, величиной в несколько тысяч ли (миль), живущей в Северном океане и превращающейся в птицу пын (ног у Арабов) с тем, чтобы, поднявшись на 90 тыс. ли вверх, лететь на Южный океан, и из сравнения этой птицы с мушками, которые, как бы ни старались взлететь на иву или тополь, при всех своих усилиях падают на землю, делает следующий вывод: малое знание не доходит до большого, живущий краткое время не поймет, как живут долго; следовательно, остается судить о всем в его границах.
Он выводит разговор Яо с Сюй-ю, которому Яо будто бы уступал престол для того, чтобы сказать, что человеку не надо многого, подобно мыши, которая хотя и пьет из большой реки, но не более того, сколько пойдет в ее брюхо. У него нет цели доказать, что существовали государи южного моря Цзяо, северного - Ху и средины - Хун-тунь, у которого не было семи отверстий: глаз, ушей, ноздрей и рта; рассказывая, что Цзяо и Ху, принятые Хун-тунь’ем в гости, решились из благодарности просверлить ему хотя одно отверстие, от чего Хун-тунь умер, он, конечно, имел в виду сказать, что всякий должен быть доволен тем, что ему дала природа.
Но Чжуан-цзы и не скрывает, что ему знакомо конфуцианство; он очень часто выводит на сцену не только Конфуция (Чжун-ни), но и ученика его Яньхуй’я, которого ставит даже выше учителя. Вот потому-то именно, что Чжуан-цзы сочинен был после Конфуция, и составили легенду о Лао-цзы, жившем ранее, и дали ему книгу в руки.
У Чжуан-цзы прямо высказывается антагонизм против конфуцианства, против его человеколюбия, мудрости; он ставит в вину святым мужам, что они изуродовали вселенную своими постановлениями, от которых явились споры и корыстолюбие. Вот статья, больше всего не нравящаяся конфуцианцам, которые принимают её серьезно к сердцу.
Разбитие сундука (цзе-куй).
"Чтобы защититься от воров, разламывающих сундуки, развязывающих мешки, лазящих по комодам, крепко запирают или завязывают их; и это в мире называется благоразумием. Но приходят более сильные воры (разбойники) и уносят сундуки, мешки и комоды; таким образом то, что названо было благоразумием, не послужило ни к чему против (сильных) разбойников. Так называемые мудрецы (святые) - поставили ли и они преграду против разбойников? В древности, в царстве Ци, города и селения переглядывались между собою, лай собак, пенье петухов слышны были на всем пространстве государства; следовательно, как не сказать, что тут все было устроено по закону мудрых людей. И что же? В одно утро Тяньчэн-цзы убил государя царства Ци и украл не только его государство, но и все законы мудрости и благоразумия; и так, он по имени был вор и разбойник, а по месту стал наравне с Яо и Шунем! Ученики спросили у (своего учителя) Чжи: у воров есть ли также путь (дао)? Чжи отвечал: куда ни повернись, везде есть путь; думающий о богатствах внутри дома называется мудрым; тот, кто идет вперед, есть мужественный; выходящий сзади (то есть уступающий другим дорогу) называется справедливым; знающий, что должно быть или нет, есть ученый; разделяющий пропорционально называется человеколюбивым; если б не было этих пятерых, то во всей вселенной никогда не было бы разбойников... в Поднебесной хороших людей мало, а дурных много; поэтому пользы от святых людей мало, а вреда весьма много; потому-то и говорится: когда губы отпадут, то зубы озябнут... Когда родится мудрый муж, то поднимаются разбойники, и они не переведутся, пока не умрет мудрость; управлять вселенною, уважая святых, значит подстрекать разбойников, и этого нельзя остановить! Потому и говорится: (не нужно) вынимать рыбу из пучины; дорогие вещи государственные (нельзя) показывать людям, а эти мудрые люди суть дорогая вещь в государстве и не назначены светить во вселенной. Итак, если отбросить мудрость и благоразумие, то не будет больших воров; если разрушить яшмы и жемчужины, то не будет воров малых; если разломать меры и весы, то не будет спору (далее нападается, таким образом, на учреждения, музыку, искусства)... если прекратится большое искусство, то обнаружатся действия Лускаго историка (Конфуция) и зажмется рот ученикам Ян-цзы и Мо-цзы10 ; если отбросят человеколюбие и истину, то только с той поры добродетели начнут быть повсеместными во вселенной!"...
Но даосизм принял окончательную форму религии только тогда, когда распространился в Китае буддизм. Первые буддисты, как видно, были больше тоже фокусники, и китайцы называли их одним именем с даосами (дао-жень). Но когда буддизм стал распространять свою литературу, то что сделали старые даосы? Они также стали издавать свои книги на образец буддийских, применяя их к своему Лао-цзы, из которого они теперь, по примеру Будды, сделали бога - Лаоцзюнь’я11. Этот Лаоцзюнь родился сам собою прежде великого несуществования; он не имеет причины (которая бы его произвела), его нельзя определить существованием вселенной; катясь вместе с великим Дао, он создает вселенную, разливает дыхание во всех странах; он ниспускается, как государственный учитель, во все времена, хотя люди и не знают более того, что при династии Чжоу он снова воплотился в фамилии Ли и родился из левого бока (как и Шакиямуни)12. Название Лао-цзы (старого философа) показывает происхождение его прежде неба и земли, но и то между людьми, а то это название началось прежде бесчисленного множества калп.
"Что такое дао? Нить пустоты и несуществования, корень творения, основание духовного, начало неба и земли; нет ничего вне его, нет ничего такого сокровенного, которое бы не заключалось в нем".
"Что такое д’э (достоинство?). То, что получено небом и землею, то, из чего получают силы Инь и Ян".
Буддисты говорят о безначальности мира, и даосы составили учение о калпах; буддисты толкуют о существовании трех миров, и даосы вводят их у себя, даже называют теми же именами, описывают, подобно буддизму, рост, образ жизни, одеяния небожителей. Но чтобы скрыть переделку, выше этих миров даосские книги принимают четыре неба Брамы13 и мир Брамы Пурохиты, известные и в буддийской космологии. Название четырех двипов14 также чисто буддийское. У буддистов есть учение о преемствах, и даосы сочинили, что учение Лао-цзы переходило от него из рук в руки...
Вот, для образчика, вкратце, метода изложения подобных книг:
Слышал (у буддистов: так мною слышано), что, когда не было еще неба и земли (далее перечисляется, чего еще не было), только наш Лао-цзюнь существовал еще в пустом начале, о котором нельзя сказать, чтоб оно было, потому что не было формы, и нельзя сказать, чтоб его не было, потому что из него родились все твари. Потом, вне восьми стран света (восток, северо-восток и проч.), мало-помалу начали образовываться миры (высчитываются различные периоды хаоса)... наконец является Тай-чу (зародыш, первое существование). В это время Лао-цзюнь ниспускается из пустоты и делается учителем Тай-чу; он произносит из своих уст книгу о сотворении мира в 48 тыс. главах (цзюань), каждая глава (которая в Индии полагалась в 300 шлок) состояла из 48 тыс. слов, каждое слово было в 100 миль (ли!!!). Тай-чу тогда только разделилось на небо и землю, чистое отделилось от мутного, явились образы, определились север, юг, направились восток и запад, поднялись солнце и луна; но еще не было людей, которые создались потом из чистой эссенции неба и земли. За периодом Тай-чу является период Тай-ши (первоначальный), за ним Тай-су (простой); далее период Кунь-тунь (хаос), в котором появляются горы и реки; затем идут периоды: Цзю-гун, Юань-хуан и проч. Во все эти периоды Лао-цзюнь принимает вид учителя и преподает такую-то или такую книгу (вычурные названия которой приводятся в тексте). После периода Тай-лянь является Фу-си15, при котором Лао-цзюнь ниспустился под именем У-хуа-цзы для научения его 8 гуа (в И-цзине); затем, при Шэнь-нуне, он ниспустился под именем Дачэн-цзы...
По образцу буддистов и у даосов явились обеты; есть пять обетов: не убивать живых существ, не пить вина, не одобрять словами того, чего не одобряешь сердцем, не воровать и не предаваться сладострастию. Есть десять добрых дел (у буддистов тела, слова - духа, но отличные от перечисляемых): 1) почтительность к родителям; 2) уважение к государю и учителям; 3) любовь ко всем тварям; 4) терпение; 5) чистота; 6) самопожертвование; 7) питание всех тварей (в том числе сеяние трав, сажание дерев, разведение лесов); 8) разведение гостиниц по дороге (караван-сараи?); 9) доставление другим пользы, просвещение неразумных; 10) чтение священных (даосских) книг (трех драгоценностей), принесение курений, цветов и жертв.
Однако же, с целью скрыть следы, даосизм отпустил плохую штуку с буддизмом. Чтобы не подозревали его в заимствовании у последнего, даосы написали книгу о том, как Будда был просвещен, или лучше, рожден Лао-цзы, и тем дали понять, что если их книги и походят на буддийские, то это значит, что последние взяты от них, так как Лао-цзы, что известно и по истории, отправился на запад, следовательно, просветил тамошние страны. Буддисты страшно негодовали на такое оскорбление; им бы ничего, что даосы переняли у них многое, но оскорблять их Будду! Они, при всякой возможности, протестовали против существования такой книги и при монгольской династии16, в царствование Хубилая, даже добились того, что велено было ее сжечь и истребить.
Но даосизму буддизм нужен был только для примера, для образца; прежде он не знал еще, как пишутся религиозные книги, он начал теперь писать их и, не подделываясь к буддизму, сочинять свое, передавая или народные верования, или просто наполняя их своими фантазиями...


...Мы уже говорили, что и за самым Лаоцзы в истории Сымацяня не признаем исторической личности. Впоследствии даосизм, познакомясь с идеями о превращениях - быть может, и не через буддизм, но во всяком случае только после сообщения с Западом, - стал толковать, что Лаоцзы есть воплощение высочайшего существа, называемого Тай-шан Лаоцзюнь - высочайший старый властитель, - и что это перерождение не было первое, только о прежних не сохранилось известия. Первое перерождение полагается за полторы тысячи лет до нашей эры, когда Лао-цзюнь, отделив святой воздух, поместил его во чреве прекраснейшей яшмовой девицы, где он и пробыл в нем 81 год (почему и родился с белыми волосами и назван старым); однако же легенда показывает то же самое месторождение его, которое приписывается и Лао-цзы Сымацяня: это деревня Цюй-жень, в волости Лей, в уезде Ку, в царстве Чу (Ху-гуан). Он родился из левого бока под деревом ли (каштан) и, указав на него, сказал: оно будет моею фамилией; голова у него была белая, лицо желтое, уши длинные, глаза большие, окладистая борода, широкая шея, редкие зубы, квадратный рот, на ладонях крест. При Вэнь-ване (около 1150 года) он был хранителем истории; при У-ване (после 1134 года) назначен столбовым историком и отправился странствовать в отдаленный запад в Да-цинь (Римское), Чжугань (Тогар?) и другие царства; около 1078 года, воротившись назад, опять сделался столбовым историком; в 1029 году в повозке, запряженной черным быком, проезжая через проход Хань-гу-гуань, сообщил свой путь начальнику прохода Инь-си; в 1027 году прибыл в Сычуань, потом, вместе с Инь-си, переправясь через сыпучие пески, посетил варварские страны; а при Му-ване (1001 год) снова воротился в Китай; в 502 году встретился с Конфуцием, который отозвался о нем, как о драконе; в 305 году опять вышел из Китая, взлетев на Кунь-лунь; при династии Ци он опустился на берег реки Цзя, почему и прозван Хэ-шан Гун’ом (речным господином), тут он передал свое учение Ань-ци-шэну; при Ханьской династии, при императоре Вэнь-ди (179-157 года) известен под именем Гуан-чэн-цзы; император, не могши его дозваться, сам к нему поехал и, когда увидел, что он не кланяется, сказал: "Ты хотя и праведный, но мой подданный, от меня зависит богатство и знатность". Тогда Гуан-чэн-цзы, поднявшись на воздух на сто слишком сажень, сказал: "Теперь, когда я вверху не на небе, в средине (на воздухе), не похож на человека, внизу не касаюсь земли, - что значат твои, государь, награды!" Император уразумел, слез с носилок и извинился. Гуан-чэн-цзы дал ему две книги о Дао и Д’э (это сказание как бы подтверждает мою догадку о позднем появлении книги).
Лаоцзы прозван так потому, что долго жил. Он указал средства, как добывать девять сортов пилюль, восемь камней, яшмовый напиток, золотую слюну, как покорять демонов и распоряжаться ими, питать природу, не есть хлеба, принимать превращения. Из этого рассказа видно, что и особые личности, существовавшие после Лаоцзы, принимаются за его аватеры17, но это не выдержано в даосизме до конца...



Комментарии:
1 Фрагменты печ. по изд.: Васильев В.П. "Религии Востока: конфуцианство, буддизм и даосизм". Спб., 1873.

2 Цинь Шихуан - первый император династии Цинь (III в до н.э.), создатель единой Китайской империи, известный своими гонениями на конфуцианцев; сменивший эту династию дом Хань правил до III в н.э.; Сыма Цянь (II-I вв. до н.э.) - основатель китайской историографии.

3 Ицзин - "Книга перемен" - одна из главных священных книг конфуцианского канона, связанная по своему происхождению с гадательной практикой и проникнутой универсальным миропониманием в особых графических знаках - гексаграммах.

4 Под иерами здесь имеются в виду даосские маги, Уди - ханьский император (II-I вв. до н.э.).

5 Бактриана (Бактрия) - историческая область в Средней Азии, Греко-Бактрийское царство в III-II вв. до н.э., завоёванное во II в. до н.э. тохарами.

6 В древнегреческой мифологии дочери Атланта Геспериды обитали в сказочном лесу, где росла яблоня, приносящая золотые плоды.

7 Чжоуский двор принадлежал царям из дома Чжоу, считавшимся тогда верховными правителями Китая.

8 О Яо, Шуне и Хуанди см. коммент. 2 к фрагментам из книги Чжуанцзы; Шэньчун ("Священный земледелец") - мифический правитель, изобретатель земледелия и лекарственных снадобий.

9 Луньюй - сборник афоризмов и диалогов Конфуция и его учеников.

10 О Янцзы (Ян Чжу) и Моцзы см. коммент. 8 и 10 к фрагментам из Лецзы.

11 Лаоцзюнь букв.: "Государь Лао".

12 Шакья-муни ("Отшельник из шакьев") - одно из имён Будды; кальпа - одна из основных космических единиц времени в древнеиндийской мифологии, равна 4320 млн. земных лет.

13 Имеется в виду один из трёх верховных богов индуизма Брахма; Пурохита - родовой жрец.

14 Двипа - в соответствии с древнеиндийской мифологией одна из частей земного мира - остров или континент.

15 Фу Си - мифический первопредок китайцев, прародитель людей, научивший их рыболовству и скотоводчеству и создавший 8 триграмм - гуа.

16 Монгольская династия (XIII-XIV вв.) относится к правившим тогда в Китае монголам, в 1260-1295 гг. их главой и императором был Хубилай.

17 Аватара - земное воплощение божества.

Вернуться в раздел: Культура Китая
East.syxa.net : Главная страница