Русско-китайская библиотека

Печ. по изд.: Генри Борель. Непротивление. Увэй. Новелла, основанная на философии Лаоцзы. Пер. Н. Дмитриевой. Спб., 1913.

Г. Борель (1869-1933) - нидерландский писатель, автор романов и новелл на темы из жизни в Гааге, известный также своим интересом к классической китайской культуре. К числу его основных работ относится изданная в конце прошлого века "Мудрость и красота Китая".
Предисловие
Эту новеллу, основанную на учении Лао-Тзе "Wu-Wei", то есть непротивлении, нельзя рассматривать ни как перевод этого учения, ни даже как свободное переложение его. Я старался в ней только не отойти от истинной сущности этого учения и дал прямой перевод лишь его главным мыслям, все же остальное составляет мое собственное переложение тех немногих принципов, которые были высказаны Лао-Тзе. Мое понимание слов "Тао" и "Wu-Wei" совершенно различно от понимания их большинством из синологов (как, например, Станислава Жюльена, Джеймса и Легга), которые перевели учение "Tao-Teh-King". Но я не буду делать по этому поводу каких-либо объяснений для оправдания себя. Пусть каждый сам судит, имеет ли основание и правильно ли мое понимание.
В коротко и просто изложенной книге Лао-Тзе очень мало заключается фраз, которые можно было еще сжать для их чистого первоначального значения (значения, которое совершенно различается от значения тех же самых слов в других трудах - например у Конфуция) и, это малое - настоящее Евангелие. Она не содержит в себе трактата по философии, но просто передает только те истины, которыми Лао-Тзе руководствовался в своей философии, изустно передаваемой. Она не дает ни формул и никакой системы, но передает только сущность этой философии. Этой сущностью проникнута моя работа, хотя она совсем и не представляет перевода Лао-Тзе. Таких метафор, как у меня, - сравнений с пейзажем, морем, облаками - в труде Лао-Тзе совершенно нет, и ничего он не говорит отдельно об искусстве или любви. Излагая свои мысли о них, я передал мысли и чувства, инстинктивно родившиеся во мне при чтении глубоко проникновенной философии Лао-Тзе. Следовательно, в этой работе содержится - бессознательно - больше собственного, но тем не менее она проникнута мыслями и чувствами, вызванными словами Лао-Тзе.
Пользовался я только китайскими источниками - и очень немногими. Позже, когда я прочитывал некоторые английские и французские переводы, я был изумлен, найдя их так мало проникнувшимися сущностью этого учения и постигшими его.
Я остаюсь верным своему собственному пониманию учения Лао-Тзе и ничего не могу изменить в этой работе, так как чувствую истину его в моей душе, как ясное и непосредственное верование.
Глава I - "Тао"
Я остановился у храма Shien Shan на одном из островков в Китайском море, находящегося в расстоянии нескольких часов от городка На-То.
Со всех сторон он был окружен горами; их тонкие очертания прерывались только на западе. На востоке же ослепительно сверкало бесконечное пространство океана, а на одной из прибрежных скал, высоко над ним, в тени громадных деревьев Будды, стоял храм.
Очень редко кем посещался островок; иногда только, угрожаемые подымающимся тифоном, рыбаки бросали здесь якорь, если уже потеряли надежду достичь вовремя какого-нибудь ближайшего городка. Никто не знал, почему храм был построен в таком пустынном месте; но течение веков установило его священное право на существование. Изредка заезжали сюда иностранцы; постоянными же жителями была только какая-нибудь сотня бедняков, которая жила здесь просто потому, что здесь жили их предки.
Я приехал сюда в надежде найти образованного, сведущего человека, от которого я мог бы кое-что разузнать. Но напрасно искал я в течение года по всем соседним храмам и монастырям серьезно образованных священников, которые могли бы мне поведать о том, чего я не мог узнать из книг, специально изучающих китайские верования; я видел только тупые и невежественные существа, которые преклонялись пред идолами, совершенно не постигая их символического значения, и читали чуждые им "Sutras"1, не понимая из них ни одного слова.
Все свои научные сведения я почерпал до сих пор из небрежно переведенных работ, снабженных еще худшими, - чем те, которыми я пользовался в китайской литературе, - толкованиями ученых европейцев.
Но, услыхав как-то от одного старого китайца о "мудреце храма Shien Shan", как о глубоко сведущем во всех тайнах Неба и Земли, я хотя и без особых, правда, уже упований, помчался разыскивать его.
Храм Shien Shan ничем особенно не отличался от всех других, которые я видел раньше. Такие же грязные священники праздно шатались по лестницам в своих пыльно-серых одеяниях и останавливали на мне свои взгляды с тупым любопытством. В памяти невольно восставали образы "Kwan-Jin"2 и "Sakya-muni" и "Sam-Pao-Fu", светлые под всей этой грубой подделкой, искажающей их первоначальную красоту. Пол храма был покрыт грязью и сором, всюду валялись огрызки апельсиновых корок и сахарного тростника. Душный, спертый воздух стеснял дыхание... Я обратился к одному из священников, сказав: "Я хотел бы посетить мудреца-философа. Не здесь ли живет этот старый отшельник, который известен под именем "Лао-Тзе"? С удивлением на лице он мне отвечал: "Лао-Тзе живет на самой верхушке горы, над пропастями. И он не любит невежественных иностранцев".
Я его спокойно переспросил: "Не сведете ли вы меня к нему, Bikshu3, за доллар?" На его лице появилась жадность, но он покачал головою, сказав: "Я не смею, ищите его сами".
Другие священники усмехнулись и предложили мне чаю, в надежде на "взятку". Но я оставил их, решив один взобраться на гору. В какие-нибудь полчаса я достиг ее верхушки, где нашел маленькую квадратную хижину из камня. Я постучался в дверь и очень скоро услышал звук снимаемого засова, и через минуту мудрец-философ стоял передо мной, проницательно глядя на меня.
Чувство какого-то просветления охватило меня; великое, тихое сияние осенило меня при виде этого старика, прямо и строго стоявшего передо мной. Выражение его лица было полно спокойствия, которое гармонировало с покоем вечера, с шелестом деревьев, с тихим блеском луны; вся его осанка дышала такою мощью, такою же безыскусственною красотой и непосредственностью, как окружающие нас горы или несущиеся над нами облака. Он освещал весь пейзаж, как может освещать все своим тихим сиянием душа, полная молитвенных воззваний. Под его, всего меня пронизывающим взглядом моя ничтожная жизнь открылась во всей своей мелочности. Ни слова я не мог произнести и в молчании чувствовал на себе его озаряющее меня действие.
Жестом, напоминающим движение поднимающегося цветка, он поднял свою руку и сердечно искренно положил ее мне на плечо и сказал - его голос звучал нежной музыкой, музыкой шелеста деревьев: "Приветствую тебя, чужеземец... Чего ты хочешь от меня, такого старого человека?"
- Я ищу учителя, - тихо проговорил я, - я ищу путь к человеческой праведности. Я долго искал эту прекрасную страну, но все люди как будто вымерли, а я так же жалок, как и всегда.
- Ты заблуждаешься в этом, - сказал мудрец, - совсем не надо так усердно стремиться быть праведным. Не стремись к этому, или ты никогда не достигнешь истинной мудрости. Слыхал ты историю Желтого Императора4, как он нашел потерянную им чудную жемчужину? Я расскажу ее тебе. Путешествуя по северному берегу Красного моря, Желтый Император однажды взобрался на вершину горы Куен-Лунь. Спускаясь к югу, он потерял свою чудную жемчужину. Пытаясь найти ее, он обратился к своему разуму, но эта попытка ничего ему не дала. Он обратился к своему красноречию, но и оно оказалось бессильным. Наконец, он обратился к Ничто, и Ничто открыло ему ее местонахождение. "Как это удивительно! - воскликнул Император, что Ничто помогло мне открыть ее! Понятна ли для тебя, юноша, эта история?"
- Я думаю, - отвечал я, - что жемчужина - это его душа. Знание, зрение и речи скорее затемняют душу, а не освещают ее; только в тишине совершенного покоя к Императору могло вновь возвратиться сознание его души... Не так ли, Учитель?
- Да, ты верно ее понял... Эта прекрасная легенда передана нам Чуанг-Тзе, учеником величайшего китайского философа Лао-Тзе. Не Конфуций и не Менций, а Лао-Тзе положил в этой стране начало чистой мудрости. Он - величайший из мудрецов, а Чуанг-Тзе был его апостолом. Иностранцы, я знаю, тоже питают перед Лао-Тзе известное почтительное удивление, но, я думаю, мало кто из вас знает, что он был одним из самых чистейших существ, которые когда-либо жили на земле... Читал ли ты "Tao-Teh-King"? И размышлял ли ты, хотел бы я знать, над значением слова "Тао"?
Я просил его разъяснить мне.
- Я думаю, что могу с тобой говорить об этом, - сказал он. - Так как в твоих глазах я читаю не простое любопытство, но искреннее желание мудрости, которое исходит из чистого стремления твоей души... Ну так слушай: "Тао" - это совсем не то, что вы на Западе подразумеваете под словом "Бог". Тао - это Единство всего, начало и конец. Оно обнимает все вещи, и все вещи возвращаются к Нему... Свою книгу Лао-Тзе начал начертанием слова "Тао". Но то, что собственно обозначено этим словом - Наивысшее, Единство всего - не может быть выражено никаким словом - именно потому, что в нем заключается все. Значение вашего слова "Бог" - ему тоже не соответствует. "Wu" - Ничто - это есть Тао; это - абсолютная Реальность - без начала, без конца, а так как мы не можем ее постигнуть, то она и является для нас Ничто. То, что мы в состоянии постигнуть, то, что для нас является относительной реальностью, - есть только подобие истины. Сама же истина превосходит человеческое понимание, так как отражает Абсолютную Реальность, из которой все исходит и к которой все возвращается. Вещи же, для нас существующие реально, не есть вещи "сами в себе". То, что мы называем Бытием, - на самом деле Не Бытие, а то, что мы называем Не-бытием - есть Истинное бытие. Следовательно, мы пребываем в неведении: то, что мы воображаем реально существующим, - не реально, хотя и исходит из Реального, так как Реальное заключает в себе все. Все - и Бытие и Не-бытие - составляет Тао. Однако всегда надо помнить, что Тао - только слово, только возможное обозначение того, чего не способен выразить человеческий язык, и что "идея в своей сущности не передаваема". Все, ч то дорого для наших чувств, все стремления нашего сердца не реальны. Тао же есть родоначальник и Неба, и Земли. Единство рождает Дух, Двое - Трех, Трое же рождают миллионы. А миллионы вновь возвращаются к Единству. Вот, если ты совершенно поймешь это, то, это значит, юноша, что ты уже прошел первые ворота по пути к Мудрости. Ты должен понять, что Тао источник каждой вещи: деревьев, цветов, птиц; моря, пустыни и гор; света и тьмы; жара и холода; дня и ночи; лета и зимы и твоей собственной жизни... Миры и океаны поглощаются Вечностью. Человек является из тьмы, смеется в сиянии света и исчезает. Но во всех этих изменениях проявляется Единство: Тао пребывает в каждой вещи. Твоя душа на самой высшей ее ступени есть Тао... Посмотри, юноша, на этот мир, широко расстилающийся перед нами?.. И он величавым жестом указал на океан.
Твердо и непоколебимо стояли горы, ясно вырисовываясь на фоне под тонким налетом света и воздуха, происходящим от расстояния; они стояли, подобно строгим мыслям, очищенным и как бы высвеченным сознательною силою. На одной из вершин, выделяясь в блеске света своею нежною листвой, стояло одиноко деревцо. Спускался вечер, чистый и нежный, и розовый отблеск, полный золотых грез, окутывал горы, очертания которых еще ясно рисовались на горизонте, мирною радостностью. Во всем чувствовалось тихое устремление и спокойное равновесие, как в очищенной атмосфере сознательной набожности.
Плавно колебалось море; скользящее, непрестанное и постоянное движение его напоминало о вечности. Мягко золотился парус маленькой лодки, незаметно подвигающейся все ближе и ближе... Такою ничтожною казалась она в сравнении с необъятным пространством океана, в котором она скользила так доверчиво и без всякого страха!.. Все вокруг дышало незапятнанной чистотою!
И я сказал с внезапным наплывом сильной радости:
- О, Учитель, я чувствую теперь, что то, чего я искал, пребывает во всем. И совсем не надо было искать далеко, так как оно заключается во мне! То, чего я жаждал, - разлито всюду, оно есть - я сам, оно - моя душа! Оно близко мне, потому что оно - мое собственное Я. Бог повсюду. Тао пребывает в каждой вещи!
- Да, да... но только не заблуждайся: хотя во всем, что ты видишь, и пребывает Тао, но Тао все-таки не то, что ты видишь перед собою, и ты не должен думать, что Тао может быть видимо для твоих глаз. Не Тао пробуждает радость в твоем сердце, не оно вызывает в тебе слезы, так как все твои переживания и чувства - относительны и не реальны. Но... ты стоишь еще у первых врат и заметил только первую искру зари, а потому я больше об этом ничего не могу тебе сказать... и-это уже много, что ты мог познать Тао пребывающим в каждой вещи. Это сознание позволит тебе в твоей жизни стать более непосредственным и более доверчивым, так как, верь мне, в руках Тао ты находишься в такой же безопасности, как дитя в руках матери. Оно заставит тебя относиться ко всему серьезно и сознательно, так как все для тебя будет свято, и ты будешь чувствовать себя так же, как набожный священник, когда он находится в храме. Тебя не будут страшить никакие перемены, ни жизнь и ни смерть, так как ты будешь сознавать, что как жизнь, так и смерть исходят от Тао, и это так естественно, что Тао, которое проникало всю твою жизнь, будет пребывать в тебе и после смерти... Посмотри на пейзаж перед нами! Деревья, горы, океан - наши братья так же, как и воздух, и свет... Посмотри, как океан надвигается на нас! Как свободен, естествен и непорочен он в своем движении, так как он движется - "потому, что так должно быть"... Посмотри вон на то маленькое деревцо, которое наклоняется в нашу сторону! Заметь это безыскусственное устремление его молодых листочков!.....Я должен сказать тебе теперь о Wu-Wei, то есть "не-противлении" или о "непроизвольном движении", лежащем в основе каждого твоего побуждения, исходящего от Тао. Человек тогда только истинный человек, когда его жизнь, - такое же свободное проявление его "я", как свободно движение океана или распускание цветка. В каждом человеке таится побуждение к такому самопроизвольному движению, исходящему от Тао и вновь возвращающемуся к Нему. Но люди становятся слепыми вследствие своих собственных чувств и страстей. Они действуют под давлением ожидаемого удовольствия, или желания, ненависти, или стремления к славе и богатству. Их движение стремительно и порывисто, их эволюция - это ряд бессознательных восхождений и тяжелых падений. Они слишком привязаны ко всему нереальному и жаждут слишком многих вещей в своем устремлении к Одному. Они чересчур заняты мыслью стать мудрыми и добродетельными - и это хуже всего. Они жаждут познать слишком многое...
Надо же лишь одно: возвратиться к тому источнику, из которого они вышли. В нас пребывает Тао. Тао есть покой. Только отрекшись от желаний - даже желаний праведности или мудрости, - можем мы достигнуть абсолютного покоя... Напрасны все стремления познать, что такое Тао! Напрасна эта яростная борьба из-за слов, в которых пытаются выразить Его и потом исследовать. Настоящий мудрец следует учению, которое не выражается в словах и не может быть ими выражено. "Те, кто знают Тао, - не говорят про Него, а кто говорит, тот не знает Его". И я тебе не могу сказать, что такое Тао. Ты сам откроешь Его, когда освободишься от всех страстей и стремлений и будешь следовать совершенно самопроизвольному движению без всякого неестественного ему противления. Тао может быть достигнуто только движением, полным покоя, подобно движению великого океана, который движется не потому, что он сам так решил, не потому, что он полагает, что в этом заключается мудрость или добродетель, - он движется невольно, он бессознателен в своем движении. Таким же образом должен и ты приближаться к Тао, и когда ты вернешься к Нему - ты этого не будешь сознавать, так как сам уже будешь Тао. Он кончил говорить, а его глаза, цвета небес, продолжали смотреть на меня с тихой и спокойной ласковостью.
- Отец, - проговорил я, - все, что ты сказал мне, прекрасно; так же прекрасно, как океан, и так же просто, как сама природа; но... ведь это не так-то легко для человека, эта недеятельность, это погружение его без всякого противления в Тао!..
- Не смешивай одного слова с другим, - заметил мудрец, "под непротивлением, - Wu-Wei, -Лао-Тзе не разумел общей недеятельности или слепой беспечности. Он разумел ослабление деятельности, исполненной земных интересов, ослабление желаний нереальных вещей и требовал усиленной деятельности в "реальных" вещах. Под этим непротивлением он разумел могучее движение души, которая стремится освободиться от власти своего тела, подобно птице, которая хочет вырваться из клетки. Он говорил о рождении в человеке внутреннего пробуждения - силы, которую мы получаем от Тао и которая нас вновь влечет к Нему. И, верь мне: движение это так же естественно, как движение облаков над нами!"...
Высоко над нашими головами медленно плыли по голубому небу золотистые, блистающие своей чистотой, как пронизанные чувством высокой святой любви, облачка. Тихо, тихо они подвигались вперед, направляясь в сторону океана.
- Еще минута - и они исчезнут, потонут в бесконечности неба, - сказал отшельник, - и ты ничего не увидишь над собою, кроме вечной синевы... Так, добавил он, и наша душа погружается в Тао"...
"О, моя жизнь полна греховности", - воскликнул я; "Я отягчен темными желаниями и пребываю во мраке неведения; в таком же мраке пребывают и все мои ближние!.. Разве может "такая" жизнь подняться к небесам своей чистейшей сущностью и вознестись к Тао?! Она так обременена злом, что, конечно, должна упасть назад в грязь".
Но с милой сердечной улыбкой мудрец возразил: "Не думай так, не думай так! Ничто не может уничтожить Тао в человеке, Оно сияет в каждом из нас неумирающим светом нашей души. Зло, существующее в человечестве, вовсе не так велико и могущественно. Вечное Тао пребывает во всех; Оно пребывает также в злодеях и людях, преданных разврату, как и в философах и поэтах. У всех в глубине их душ кроется неистощимый клад, а потому никто не лучше другого. Никто не больше другого достоин любви, и ты не имеешь права одного благословлять, а другого проклинать. Каждый равен другому в своей сущности, как две песчинки на этой скале. Нет никого, кто бы ни достиг Тао вовеки, так как все носят Тао в глубине своей сущности. Грехи людей иллюзорны и обладают расплывчатостью пара. Дела их имеют лишь кажущуюся очевидность; и их слова улетучиваются, как легкие сновидения. Никто не может быть ни "дурным", ни "хорошим". Неизбежно все влекутся к Тао... как вон та капля воды в неизмеримый океан. Разница только в том, что у одних это происходит медленнее, чем у других. Но - несколько столетий... что они значат перед вечностью!.. А тебя, бедный мой, ужасает твоя греховность?! Но разве ты ее считаешь сильнее Тао? Ты чересчур стремишься к добродетельной жизни, а потому каждую свою ошибку преувеличиваешь. Ты хочешь видеть совершенную добродетель и в тебя окружающих людях, а потому их греховность тебя так несоразмерно удручает. Но все это иллюзия. Тао есть ни добро, ни зло. Тао есть Абсолютная Реальность. Только одно Тао "есть"; жизнь же всех нереальных вещей - это жизнь, основанная на ложных контрастах и отношениях, она не имеет самостоятельного бытия и вовлекает нас в великий обман. Итак, ввиду всего вышесказанного, не стремись быть добродетельным и не считай себя дурным. Ты должен только стремиться к Wu-Wei; то есть непротивлению и свободному следованию своему "я". Не существует ни дурного - ни добродетельного, ни малого - ни великого, ни низкого - ни высокого. Но только тогда ты действительно "будешь", когда, в обыденном смысле, ты как будто не будешь, потому что отречешься от всего кажущегося, от всех желаний и стремлений, а вследствие этого и двинешься бессознательно, следуя лишь своему внутреннему побуждению. И это единственное истинное жизненное начало, это свободное, непротивящееся движение к Тао будет легко для тебя и бессознательно, как таяние этого маленького облачка над нами"...
... Меня охватило внезапное чувство свободы; это не было чувством радости или счастья, но скорее тихим чувством какого-то расширения - раскрытия моего духовного горизонта. - Не стремись так жадно к мудрости! - продолжал философ. - Не стремись познать слишком многое; только одно, что ты должен развивать в себе, - это интуитивное познание, потому что познание, вытекающее из неестественного для человека противления, только отклоняет его от Тао. Не старайся познать всего того, что имеет какое-либо отношение к людям и вещам, тебя окружающим, ни того, - и это в особенности, - что касается их отношений и несогласий. А главное, не ищи так жадно счастия и не падай духом перед каждым бедствием: ни то и ни другое не реально, ни радость, ни страдание. Тао не был бы Тао, если бы мы могли Его вообразить себе, как страдание или радость, как счастье или горе, - Тао есть Единое Все и в Нем не может существовать никакого разделения. Вот послушай, как это просто выразил Чуанг-Тзе: "Высочайшая радость не есть радость". И страдание тоже не будет для вас страданием! Не думай о нем, как о реальной вещи, как о существенном элементе жизни. Страдания, которые ты чувствуешь теперь, исчезнут в один прекрасный день, как исчезают туманы на горах, потому что ты поймешь тогда, как естественны и свободны все факты существования; и все великие проблемы, которые носили для тебя печать тайны и темноты, поймутся благодаря Wu-Wei, этому совершенно ясному, не представляющему никакого затруднения основанию всего чудесного для нас. Все исходит от Тао и составляет просто часть великой системы, вытекающей из этого единственного начала. Следовательно, тогда уж ничего не будет иметь власти, ни огорчать, ни радовать тебя. Ты не будешь ни смеяться, ни унывать... Но... ты смотришь на меня с недоверием, ты находишь меня слишком суровым и холодным?.. Ты ошибаешься в этом, и когда ты достигнешь большого совершенства, ты поймешь, что именно "это" и означает быть в полной гармонии с Тао. При виде того, что называется страданием, ты будешь знать, что оно должно прекратиться, так как оно не реально; а то, что называется "радость", осознается нами, как очень примитивное и иллюзорное, зависимое от времени и обстоятельств чувство, которого кажущаяся очевидность обусловливается лишь контрастом со страданием. При виде "добродетельного" человека ты только найдешь, что это вполне естественно, что он сделался таким, а не иным, и тебя охватит сознание того, насколько он будет прекраснее тогда, когда он не будет из себя представлять "сердечного" и "добродетельного". И на "злодея" ты посмотришь тогда с тем же спокойствием и без особого какого-либо сострадания или неприязни, так как ты будешь сознавать свою близость к нему по пребывающему в нем и в тебе Тао, которого никакая греховность не в силах уничтожить. Тогда, - - как только ты достигнешь, наконец, Wu-Wei, то есть непротивления в истинном значении этого слова, - все окажется в гармонии с тобой, и твоя жизнь будет протекать так же спокойно и естественно, как движется этот неизмеримый океан перед нами. Тогда ничто не нарушит твоего покоя. Твой сон не будет отягчен сновидениями, а твое самосознание будет свободно от всех забот. Ты осознаешь Тао во всех вещах, почувствуешь единение со всем существующим и будешь глядеть на всю окружающую тебя природу, как на нечто родственно-близкое тебе. Спокойно перенося все изменчивые превратности дня и ночи, лета и зимы, жизни и смерти, ты достигнешь наконец Тао, в котором не существует никаких перемен и откуда некогда ты вышел таким же чистым, каким ты возвратишься снова.
Несмотря на ясность всего, что он мне говорил, несмотря на то глубокое доверие, которое возбуждали во мне его слова, я чувствовал, что жизнь, как она есть, еще страшно дорога мне, а перед смертью - при одной мысли, что я могу потерять своих близких, мою жену, моего ребенка, - я чувствовал ужас. Смерть казалась мне полной мрака и отчаяния, а жизнь такой радостной - с ее солнцем, с ее зеленеющими и цветущими полями!.. И я ему это высказал.
- Это потому ты так чувствуешь, - ответил он, - что в тебе еще нет понимания совершенной необходимости смерти, которая одинаково реальна с жизнью. Ты слишком много придаешь значения телу и представляешь себе ту глубокую могилу, в которую оно будет положено. Но это чувство похоже на чувство пленника, пред которым внезапно открыли настежь двери темницы, но который боится оставить ту келью, в которой он жил так долго. Ты смотришь на смерть, как на противоположность жизни; но и та и другая - нереальны и представляют из себя только некоторые перемены в кажущейся действительности. Твоя душа должна оставить родное ей море жизни и пуститься в чуждый ей океан, и это пугает тебя. Но ведь твоя душа - единственно реальное в тебе, - никогда не прекратится, а потому и твой страх не может относиться к ней; он должен быть побежден тобой навсегда, или, еще лучше, если это сделается само собою, когда ты станешь старше и будешь следовать свободному, естественному движению, приближающему тебя к Тао.
Тогда ты также перестанешь и плакать о тех, кто достигает своей истинной отчизны раньше тебя и с которыми ты - не сознавая уже того - соединишься когда-нибудь; не сознавая того, говорю я, так как тогда ты уже ничего не будешь противопоставлять себе...
- Но - это ужасно! - возразил я. - Такая мудрость вселяет в меня страх! Если бы я достиг такой мудрости, то вся эта жизнь мне показалась бы бессодержательной и пустой!
- Она такова и есть, - спокойно, без всякого оттенка грусти в голосе ответил мне старик. - И люди полны обмана, как и сама жизнь. Никто не знает ни самого себя, ни своих ближних; хотя каждый похож на другого. То, что мы называем жизнью, не существует как реальность.
Я молчал, безнадежно вперив свой взор в надвигающиеся сумерки. Горы спокойно дремали в нежном мерцании ночных туманов, которые кротко, как дети, покоились под широким небесным сводом.
Под нами неясно мигали красноватые огоньки. Доносился печальный звон, заунывный звук флейты аккомпанировал ему. Глубокою тьмою окутался величественный океан; разносясь несметное число раз по его широкому пространству, звуки то усиливались, то постепенно замирали.
Щемящее чувство тоски овладело мною, мои глаза наполнились слезами, но с пламенною настойчивостью в голосе я воскликнул: "Но... дружба?! Но - любовь?!" Он повернулся ко мне. В темноте я не мог различить выражение его лица, но глаза его светились удивительною нежностью, и он тихо проговорил:
- Это - самые прекрасные вещи в мире с самого его зарождения. Они - первый проблеск Тао внутри нас. Но настанет день, когда ты их будешь так же мало сознавать, как мало сознает река свои берега, когда она изливается в бесконечный океан. Только не думай, что я советую тебе искоренить любовь из твоего сердца, так как это значило бы противиться Тао. Нет, продолжай любить то, что ты любишь, и не думай, что любовь может служить тебе препятствием на твоем пути. Уничтожать любовь в своем сердце было бы очень неправильным и грубым действием, которое тебя отодвинуло бы еще далее от Тао, чем когда-либо ты был. Я хочу сказать только, что настанет день, когда любовь исчезнет сама собою, без твоего ведома, и что Тао не есть то, что называют любовью. Но не забывай, что, насколько я желаю тебе добра и насколько это может послужить тебе, я говорю тебе о самом наивысшем и наиглубочайшем, а если бы я стал говорить тебе об этой жизни и людях, я бы сказал: "Любовь выше всего"... но кто уже приблизился вновь к Тао, для того она является прошлым и забытым чувством"...
Было уже поздно, и он предложил мне переночевать. Медленно, шаг за шагом, спускались мы с горы. Он заботился обо мне, как о ребенке, освещал мой каждый шаг и следил за всеми моими движениями.
Когда мы спустились, он мне указал на маленькую комнатку для приезжающих, принес мне подушку и одеяло. На все выражения моей благодарности он только спокойно посмотрел на меня; как океан, глубок был его взгляд, как ночь, был он сам тих и ласков. Он улыбнулся мне светлой улыбкой и, ничего не сказав, оставил меня.
Глава II - Искусство
"Что такое искусство?" - спросил я старика отшельника.
Мы сидели у склона горы в тени нависавшего над нами утеса. Перед нашим взором тихо колебался океан - бесконечное, сверкающее под лучами солнца пространство, по которому плавно двигались паруса, казавшиеся золотыми; белые чайки стремительно носились над ним то туда, то сюда, широкими кривыми линиями, а по синеве небес величественно плыли неустанные и медлительные в своем движении белоснежные облака.
"Искусство должно быть такою же естественною деятельностью человека, как и движение океана, птиц, облаков", - ответил он мне. "Понять и почувствовать это тебе будет легче, чем Тао, так как если ты внимательно вглядишься во все окружающее - землю, облака, атмосферу, - то поймешь, что в них заключается ключ к разумению истинного искусства. Поэзия, как и красота, явилась вместе с зарождающимися небом и землею. Солнце, луна, розовые зори и их туманы по утрам и вечерам... все эти непостижимые, чудесные перемены - великие явления природы, для которых у нас недостает ни красок, ни слов. В основе всякого явления лежит звук, который рождается от движения, то есть каждый звук подразумевает уже некоторое движение, которое произвело его. Величайшие из звуков - это ветер и гром... Если прислушаться к шуму горного ручья, бегущего по камням, то в его звенящем движении можно уловить звуки, высокие и низкие, отрывистые и длительные, которые составляют биение его сердца, хотя и не совсем согласное с законами музыки, но все же обладающее известным ритмом и системой. Это - непосредственная музыка природы, в основании ее лежит движение.
Движение человеческого сердца в наивысшем его состоянии когда огонь вдохновения достигает своего напряжения - претворяется в звуки. Разве не на этой чудесной метаморфозе основано творчество слова?"
- Значит, поэтическое творчество - это претворение исходящих из сердца звуков?
- Да, и это делается совершенно естественно.
Сама природа - великий поэт, и все в ней полно поэзии. И именно вследствие ее непосредственности, она так ясна и непреложна. Где бьет истинный родник, там непосредственно рождаются и звуки, претворяющиеся в поэмы. Только те звуки, которые рождаются сами собой - согласно Непротивлению, - создают истинную поэзию, а не те, которые создаются искусственно. Очень многие - о, как многие! - искусственным напряжением усиливают звуки, но это - не поэты. Истинных поэтов очень мало; творчество их непосредственно и обладает музыкальной ритмичностью, оно величественно, как рокот ручья среди скал, как грохот грома среди туч, и полно нежности, как легкое накрапывание вечернего дождя, как тихое дуновение летнего ветерка... Прислушайся внимательно к плеску волн у наших ног! Разве не поют они какую-то чудесную песню? Разве это не настоящая поэма, не настоящая музыка?.. Вглядись в неустанное движение волн, как они колеблются - одна за другой - одна выше другой - все вперед и вперед - все дальше и дальше, - как возвращаются вновь, чтобы еще и еще раз исчезнуть в музыке своего плеска!.. Чувствуешь ты ритмичность их устремления?.. Подобно океану, величествен и непосредствен должен быть поэт! Побуждение к творчеству у поэта, как и у океана, должно исходить от Тао, и так же спокоен, податлив и послушен, как дитя, должен он быть в своем устремлении! Велик океан, велик поэт, величие же Тао для нас непостижимо!"
Он замолчал, прислушиваясь и весь, казалось мне, проникаясь музыкой океана.
Я много раздумывал над его словами о Тао, мне казалось, что его величественная и возвышенная философия может гибельно отозваться на артисте и что я сам, отдавшись этой мудрости, сделаюсь неспособным к поэтическому вдохновению и к безыскусственно-детскому восприятию красоты...
Но вот, я видел, он сам, этот мудрец-философ, стоял тут в полнейшем экстазе, как будто впервые лицезрел красоту океана; благоговейно и с сияющими глазами он прислушивался к ропоту волн...
"Не прекрасно ли это? - все повторял он. - Не прекрасны ли эти звуки, исходящие от Тао - тишайшего? Не прекрасно ли это сияние, которое светит от Тао - не светящегося?.. это музыка слов - поэзия, которая рождается от Тао - безмолвного? Разве не окружены мы вечной тайной, которая превратится для нас когда-нибудь в совершенную истину?"...
Мы долго молчали. Действительная непосредственность всего окружающего охватила меня... но я неуверенно спросил его: "Но ведь, конечно, петь и создавать поэмы, стихи для нас не так-то легко, как потоку греметь среди скал!..
Разве не должны мы для этого сперва несколько заняться и попрактиковаться в этом искусстве и изучить все стихотворные формы, так как это является в нас скорее волевым действием, а не непроизвольным движением, как в природе?"
Мой вопрос его нисколько не затруднил, и он мне сейчас же ответил: "Будь уверен, что важно только одно: действительно ли бьет в человеке тот ключ, из которого может исходить творчество, или же нет? Таится ли внутри его чистое побуждение, вытекающее от Тао, или же побудительной причиной к его творчеству является не только красота? Если в нем "бьет" этот ключ, то он поэт, если же нет - то нет.
Собственно говоря, как ты можешь это себе представить теперь, с высшей точки зрения, все люди - поэты, так как, я уже говорил тебе об этом, в каждом человеке таится свойственное ему самобытное побуждение, вытекающее и вновь возвращающееся к Тао.
Но дело в том, что очень редко в ком это побуждение ясно и строго определенно, очень редки люди, одаренные постижением высших откровений красоты, благодаря которым их жизненное течение, вообще такое ограниченное, устремляется в безграничную Вечность. Жизнь обыкновенных людей подобна потоку, текущему по топкой почве среди чахлой растительности, а жизнь поэтов подобна чистому потоку, стремящемуся среди пышных красот природы в бесконечное пространство океана... Но я перестану говорить тебе символами, они могут быть тебе не совсем ясны... Ты хочешь знать, должен ли тот, кто обладает истинным поэтическим вдохновением, все-таки несколько попрактиковаться в своем искусстве, или же может он всецело повиноваться своему непосредственному побуждению, как и все движения природы? Конечно, последнее - во всяком случае: юноша - поэт, принявшийся было за изучение стихотворных форм во всем их разнообразии, сейчас же найдет естественную для своего творчества форму, так что дальнейшее изучение их уже будет излишним. Его поэзия проявится в данной прекрасной форме просто потому, что всякая другая будет ей чужда. Вот в этом-то и заключается действительное различие между истинным поэтом и любителем: поэт поет свои песни непроизвольно, побуждаемый к тому внутреннею силою, и затем уже, проверяя их, он найдет их правильно и ритмически выразившими его внутреннее побуждение; между тем как последний, избрав раньше какую-либо стихотворную форму из известных художественных образцов, будет стараться придумывать ряды слов согласно этой форме. Слова же поэта - это непроизвольное излияние своей души. Если видеть вещи в их истинном значении, то в поэзии ведь не существует постоянных каких-либо и раз навсегда закрепленных форм, для нее нет законов; песни, льющиеся непосредственно из самого родника, скрывающегося в глубине истинного творчества, - льются свободно и разрушают все границы человеческих измышлений. Одному закону следуют они: не признавать никаких законов!.. Не находишь ли ты это, мой юный друг, слишком смело сказанным? Но ведь ты должен помнить, что я сужу не с обыкновенной точки зрения, а исходя из понятия Тао и что я признаю, что истинных поэтов очень, очень мало. Ведь, вообще, людей совершенно искренних и чистых, как сама природа, чрезвычайно мало. Или, может быть, ты думаешь, их много на твоей родине?"
Этот неожиданный вопрос смутил меня, и я молчал, стараясь угадать его цель, и так как было трудно ответить, то я задал ему другой вопрос: "Великий Учитель, я не могу ответить раньше, чем ты не разъяснишь мне более: зачем поэт создает свои поэмы?"
Он, казалось, очень удивился этому вопросу, он повторил его, как бы сомневаясь, правильно ли он его расслышал: "зачем поэт создает свои поэмы?"
"Да, учитель, зачем?"
Тогда он чистосердечно засмеялся и спросил: "А зачем океан шумит? Зачем птица поет? Можешь ты на это ответить, мой сын?"
"Они это делают, потому что не могут этого не делать, просто потому, что должны дать выход своей природе, потому, что они следуют "Непротивлению"...
"Да, верно... а чем же поэт отличается от них?"
Я несколько помедлил, раздумывая над вопросом, а потом ответил: "Он может, по моему мнению, отличаться от них. Он, проявляя в поэме свое дарование, может задаваться целью создать что-нибудь новое или обогатить поэзию, если ее нет или она падает. Это может быть одним из его мотивов, - бессознательным мотивом; но, кроме того, он может петь свои песни, имея в виду собственную славу, - из-за честолюбия, из-за желания увидеть себя увенчанным лаврами, добиться благосклонных улыбок прекрасных, милых девушек, усеивающих его путь цветами"...
Отшельник меня остановил: "Должно себе точно уяснить и не принижать понятия, священного для многих. Люди, про которых ты говоришь, - совсем не поэты. Истинный поэт поет потому, что ему поется, он не задается никакой определенной целью, или же он не истинный поэт"...
"Но, отец, - возразил я, - может же поэт, который, предположим, поет как птица, чувствовать удовольствие, заслужив лавры и розы? И может же он испытать ревнивую антипатию к тем, кто достиг той чести, которой он считает достойным себя?.. Или он должен подавить побуждения своей души и признать за прекрасное то, что дурно, пренебрегши тем, что он сам определил, как красоту? Разве может он надеть на себя лицемерную маску - или может он продолжать держаться своего особого мнения, навлекая этим на себя обвинение в оригинальничанье? Имеет ли он право поставить себя выше общего уровня? Или он должен остановить те руки, которые хотят аплодировать ему?.. Что ты ответишь на это? Ведь это все не может быть приложимо ни к малым птичкам, ни к великому океану?"
"В твоих вопросах, мой юный друг, заключается тот ответ, который я ждал от тебя, - сказал философ. - Эти твои вопросы показали мне, что и на твоей родине не много истинных поэтов в том чистейшем, высшем значении этого слова, которое разумею я. Истинный поэт всю душу вкладывает в свое искусство, он любит его, как свое второе "я", и не может смотреть на него, как на средство к приобретению скоропреходящих земных наслаждений. Видя людей и все вещи - их сущность и взаимные отношения - так ясно, как если бы ему была доступна сама природа Тао, истинный поэт претворяет в действительность то, что другие люди чувствуют очень туманно и неопределенно... Как же он может ожидать, чтобы его непосредственное творчество было бы понято туманным мышлением большинства? И разве он может таить в своем сердце чувство неприязни или раздражения к этому большинству, которое его не может понять? Может ли он чувствовать какое-нибудь удовольствие, если это большинство начало бы его хвалить?.. Он видит, что данное положение вещей естественно вытекает из взглядов большинства и что отношение этого большинства к нему - естественное течение вещей, причину которого он ясно сознает, а потому он и не приходит в отчаяние, если его не слушают, и не чувствует радости, если его хвалят. Нельзя даже сказать, что он равнодушен к общественному мнению, просто оно не касается его. И поет свои песни он ведь не для толпы, а просто потому, что ему поется. Он равнодушен и к критике и к тому, пользуются ли его произведения успехом или на них не обращено внимания. Ведь "высшее честолюбие не есть честолюбие". Но... не правда ли, я говорю для тебя такие странные вещи, которые и во сне не могли бы тебе присниться? А между тем я говорю чистейшую истину, такую же простую и естественную, которою проникнуты и этот пейзаж, и океан. Живя все время среди напряженной деятельности твоих сограждан, ты не видал истинной непосредственности. Ты так много слышал о "славе", "заслугах", "уважении", "художниках" и "бессмертии", что ты уверился в их необходимости и действительности. А между тем во всем этом так много внешнего и недействительного!.. Те, которых ты считаешь поэтами, может быть, действительно могли быть ими, но вследствие своих заблуждений, они не последовали тому побуждению, непосредственно вытекающему от Тао, которое являлось их жизненным предназначением, а потому и не сделались тем, чем могли стать, и, будучи увлечены общей банальной жизнью, начали действовать, руководствуясь, может быть, только более энергично, общими побуждениями. Вот что я вывел из твоих вопросов.
Эти люди являются действительными поэтами только на то время, пока и насколько они действуют непосредственно, так как малейшее отклонение от непосредственного побуждения уже убивает истинное творчество.
Существует только один правильный путь: простой и чистый, как сама девственность, и не уклоняющийся ни в какую сторону, как прямая линия. Это - самобытность; всякое отклонение от нее есть уже не истинное творчество. Путь по прямой линии, никуда не уклоняющейся и не имеющей скрытой извилины, это - свободное неустанное устремление в бесконечность.
Таким образом, собственно говоря, никакие обстоятельства не могут обратить истинного поэта в жертву общественных условий. В истории как твоей, так и моей страны упоминаются поэты, которые умерли от отчаяния, не будучи признанными своими современниками или которые считали свою жизнь повестью о незаслуженных обидах. Я видел всегда в них много искусственного пафоса и убежден, что к ним нельзя применить название действительно великих. Я говорю, конечно, не только о художниках слова, но вообще о всех художниках... Я мог бы тебе показать вещь, - закончил он, - сделанную одним истинным и непосредственным в своем творчестве художником, каким должен бы быть каждый человек... Пойдем со мной".
Он ввел меня в маленькую комнату своей хижины - келью с белыми стенами, без всякой обстановки, кроме кровати, столика, заложенного книгами, и нескольких стульев. Отворив дверку в стене этой кельи, он достал оттуда деревянный сундучок и, неся его так заботливо, как если бы это был священный предмет или маленькое дитя, осторожно поставил его на пол, открыл крышку, вынул оттуда ящичек темно-красного дерева и поставил его на стол.
"Обрати внимание, - сказал он, - прежде всего на этот прекрасный ящичек: прекрасная вещь и храниться должна в прекрасном месте. Этот ящичек всегда закрыт... не скрывается ли в этом верная мысль: прекрасное должно быть сокрыто от глаз профанов... Но перед тобою я его открою!" И дверцы ящичка отворились настежь: на подкладке из нежно-голубого шелка лежала фарфоровая, блестящая, разливающая вокруг себя удивительное сияние, фигура Buddha Kwan Jin`a1, сидящего на лотосе, который, скромно распустившийся, стройно и грациозно воздымался из бурно кипящих волн.
"Понимаешь ты возвышенную непосредственность и всю красоту этой вещи?" - спросил он меня с бесконечно глубокою нежностью в голосе. "Не является ли эта фигура действительно воплощением совершенного покоя? Посмотри, как ясно выражение его лица, как оно удивительно нежно и в то же время, как оно напряженно самоуглубленно с этими опущенными веками глаз, устремленными в бесконечность!.. Вглядись в этот нежный овал щек и выражение рта... в этот высокий изгиб бровей и заметь чистый блеск жемчужины, подвешенной на его лбу, которая является символом души, стремящейся из тела ввысь! Заметь, как немногосложны линии, рисующие положение его тела! Какой бесконечной любовью и состраданием преисполнено движение его левой руки и сколько невыразимой святости в движении правой с двумя, как бы приглашающими слушать проповедь, поднятыми пальцами!.. Как красиво положение его ног, спокойно скрещенных на лепестках лотоса! Какой величественною строгостью и сдержанностью проникнута вся фигура до самых этих нежных пяток ног, согнутых с таким утонченным благородством... Не вся ли сущность Буддизма выражена в этом простом изображении, не все ли сокровенное значение его?.. Не полно ли абсолютным покоем положение этой фигуры, погружающейся в созерцание вечного? Не совершенная ли любовь к миру выражена этим простым наклоном руки?.. И при этом, - представляешь ты себе, сколько лет должен был работать художник над своим грубым материалом, чтобы достигнуть такой чистоты линий и воздушности? Этот грубый материал - клей, песок, глина - художник преобразовал посредством тонкого и гармоничного сочетания с драгоценными камнями, жемчугом и яшмой в нечто очень ценное и воплотил в нем возвышеннейшую идею, причем символом рассвета, который представляло для человечества учение Будды, является мерцание этого снежно-белого фарфора, имеющего в себе розоватый отблеск: оно напоминает игру утренних облаков еще до появления лучезарного светила... Такое изображение уже перестает быть только изображением. Идея материальности в нем совершенно уничтожена, вот - настоящее творчество"...
Я долго оставался безмолвным. Красота этого произведения совсем овладела моей душой и поразила меня еще более, чем строгая философия святого старца. Наконец, я робко спросил: "Кто сделал это чудо? Не могу ли я узнать его имя, чтобы вместе с твоим благоговейно хранить его в своей памяти?"
"Что нам до его имени!" - возразил старец. "Душа этого художника уже поглощена Тао, как некогда будет поглощена Им и твоя. Его прах истлел, подобно древесному листу, как истлеет когда-нибудь также и твое тело... зачем тебе его имя? Но я могу тебе его назвать: это - Tan Wei, это имя мелко начертано сзади фигуры, что было в обыкновении того времени... Кто он был? Вероятно, обыкновенный рабочий, который и не подозревал, что его работа так хороша, и совсем не ставил себя выше каждого другого рабочего. Но, конечно, он любил созерцать небеса и плывущие на них облака, любил простор океана, поля и цветы, так как иначе он не мог бы так тонко чувствовать красоту: такие простые линии и чистые оттенки можно подглядеть только в природе. Он не был никому известен, и его имя не записано ни в какой истории. Можно только предположить, что время создания этой вещи относится к первой половине царствования Минг-Династии2. Каким-то счастливым случаем эта вещь попала сюда, куда не доходили неистовства последних войн, и она осталась неприкосновенной, во всем неугасимом сиянии своей красоты и девственном величии, осталась такой, какой она сохранялась в течение веков. Вот настоящее искусство! Чтобы создать подобную вещь, в такой чистой бессознательной непосредственности, - надо быть истинным поэтом!.. "
Мы долго еще в безмолвном восторге созерцали это истинное произведение искусства, а потом он вновь с глубокой нежностью вложил его в ящичек: "Эта вещь кажется такой хрупкой, - проговорил он, - и я с каким-то страхом выставляю ее на дневной свет; мне кажется, что он может разбить ее вдребезги или растворить в себе, как растворяются в нем маленькие, легкие облачка!"... и он осторожно-осторожно положил ящик опять в сундук и закрыл ею.
"Как это было бы прекрасно - сказал я, когда мы опять уселись в тени нависавшего над нами утеса, - если бы каждый мог создавать - и также просто - подобные вещи и окружать себя ими!"...
"Ну, чтобы это мог делать каждый, - возразил философ, - это может быть уже слишком... Но было когда-то время, когда это громадное государство представляло из себя великий храм искусства и красоты. В то время большинство представляло из себя безыскусственных в своем творчестве художников... Теперь искусство Китая заметно пошло на убыль, а падение искусства всегда указывает на вырождение страны, - не в социальном, а в нравственном значении этого слова, так как строгая нравственность и сердечная искренность народа естественно проявляются в строгом и здоровом искусстве... И как это странно, действительно, - добавил он, - что люди не могут всегда окружать себя прекрасным: ведь природа всегда и всюду прекрасна, и ее красоты всем открыты!"...
Океан был тих, безграничный в своем водяном пространстве, и чист, как всегда; волны его тихо плескались у наших ног. Величественно, медленно двигались над ним облака, пронизанные блеском дневного сияния. Золотые отсветы его падали на горы и вновь исчезали, ритмически отражая передвижение облаков... Всюду блеск и движение, звуки и краски...
Спокойно и доверчиво вглядывался старец-философ во всю эту бесконечную прелесть, будто проникнутый глубоким сознанием близкой связи, существующей между ним и всем его окружающим.
Как бы угадав мои мысли, он сказал: "Мы естественно отражаем ту красоту, которая нас окружает, как отражает ее и дерево, и гора. Если бы мы всегда могли быть проникнуты ею, то чувство блаженства бытия среди всех великих творений мировой системы всегда пребывало бы в нас. О человеческой жизни так много вообще говорится, так много разных теорий построено учеными относительно ее!.. А она, в своей сокровенной сущности, так же проста, как и природа. Все - в своей самобытности равно другому; и ничего не существует реально в своем смешении, как бы это нам ни казалось. И все уверенно и неустанно движется, как движется океан".
В его голосе звучала и великая любовь вдохновенного поэта, и спокойная уверенность ученого, убежденного в неопровержимой истине.
"Отец, - невольно проговорил я. - Возможно ли это? Но в твоей мудрости есть творчество поэта, а в поэзии говорит сама мудрость!"...
"С твоей точки зрения, - это удивительно, - ответил он. - Но ты ведь знаешь теперь, что все слова выражают только внешние разделения: я не отличаю своей мудрости от поэзии, ни поэзии - от мудрости. Все - одно, и когда ты постигнешь это, ты увидишь, как это просто и естественно... Все есть Тао!"
Глава III - Любовь
Снова настал вечер, и снова мы сидели вдвоем на нежно-зеленой мураве горного склона, объятые настроением, гармонизирующим с грустной тишиной сумерек. Отдаленные ряды гор, окруженные атмосферой благоговения и святости, в своем величественном покое казались преклоненными перед небом, с которого медленно нисходила благословенная ночь. Одиноко растущие кое-где по склонам гор деревца неподвижно стояли, полные религиозного безмолвия. Глухой и невнятный шум океана как будто терялся в своей собственной необъятности. Все было полно покоя и молитвенного настроения.
Фигура старца-отшельника вырисовывалась в сумерках вечера, и так же, как и вечер, он был полон благоговения.
Новые вопросы родились в моей беспокойной душе за то время, когда я был один. Но в присутствии старца я едва смел говорить... да и никаких слов, казалось, уж не нужно было теперь, все стало понятно и ясно, - такой прекрасной и простой казалась каждая вещь этим дивным вечером! - Не мое ли собственное бытие дышало и жило во всей окружающей меня красоте? И не было ли все это причастным Вечности?
Однако я сбросил с себя оковы чувства, и мой голос нарушил тишину безмолвия:
"Отче, - сказал я печально, - все твои слова как целебный бальзам глубоко проникли в мою душу, но, кажется, будто она уж не принадлежит мне, я перестал руководствоваться ею. Мне кажется, что я умер: и я не знаю, что это такое внутри меня, что - и днем и ночью - разливает свет и придает мне такую ясность и безмятежность. Отче, я думаю, это и есть Тао; оно - смерть и светлое воскресение, но... в нем нет любви, а без любви Тао является мне блестящей ложью"...
Мудрец вглядывался в вечерний сумрак и тихо улыбался.
"Что такое любовь? - спросил он спокойно. - Знаешь ты ее сущность? - спрашиваю я".
"Нет, я в этом не уверен, - отвечал я. - Я знаю, что она несет с собою большое счастье... О да, позволь мне это высказать: я говорю о первой чистой любви к женщине!.. Ведь я помню, отче, что было со мной, когда я увидел ту девушку, при виде которой душа впервые вспыхнула восторгом... Что-то нахлынуло на меня огромное, как океан, как бесконечное небо, как смерть... Это был свет, заставляющий слепнуть!.. Оно наносило раны, отче. Мое сердце так сильно страдало, и мои очи горели... Пламя объяло весь мир, и все вещи чудесным образом ожили и изменились. Этот великий огонь исходил из моей души... это было чувство жуткое, но вместе с тем и сладостное, и оно не имело границ... Отче, мне кажется, это было нечто большее, чем Тао!"
"Я знаю, - сказал мудрец, - что это было: перед тобой явилась красота, земная форма не имеющего формы Тао, которая и вызвала в тебе ритм движения, подобного вхождению в Тао. Ты мог бы то же самое почувствовать и при виде дерева, облачка или цветка. Но так как ты человек, живущий чувственными желаниями, то такой ритм могло вызвать в тебе лишь другое человеческое существо - женщина, которая ближе к твоему пониманию, родная твоей душе. Но потому, что желание твое не утолилось вполне при чистом созерцании, ритм, взволновавший тебя, достиг внутри тебя размера безумного движения, подобного движению бурного, не сдерживаемого границами океана! Глубочайшая сущность всего явления была не "любовь", но Тао... "
Бесстрастный тон мудрого отшельника вызвал во мне нетерпение, и я горячо возразил:
"Да, - это легко так рассуждать тому, кто, очевидно, этого никогда сам не испытал: для тебя не может быть понятно то чувство, о котором я говорю!"
"Жестоко было бы так сказать кому-нибудь другому, мой милый юноша, - ответил он, серьезно взглянув на меня, и ласково положил свою руку на мое плечо. - Раньше, чем ты в первый раз вздохнул в этом мире, я уже любил девушку, - прекрасную, как живое воплощение Тао. Она была для меня всем миром, без нее он был бы мертв. Я видел только ее, для меня не существовали ни природа, ни люди, ни облака. Она была прекраснее, чем этот чудесный вечер; изящнее, чем линии тех отдаленных гор; нежнее, чем шелест верхушек дерев! И сияние ее присутствия было большим благословением для меня, чем тихий блеск вон той звезды. Я не буду рассказывать тебе всей истории. В ней было больше страсти, чем в самом большом пламени... и все же - это не было истинною реальностью, а потому и прошло, подобно пронесшемуся урагану... Это меня повергло в полное отчаяние, казалось мне, что жизнь прекратилась, и страдания были так тяжелы, что я уже думал о смерти!.. Но вдруг какой-то свет снизошел в мою душу и сделал все ясным и понятным: я увидел, что ничего не погибло. Все осталось по-прежнему. Красота, которую я считал уже утерянной для себя, по-прежнему, незапятнанная, сияла во мне самом: ведь она исходила не от этой женщины, а из моей собственной души... И я увидел ее вновь, озаряющую этот мир своим бессмертным светом. Природа была тем, что я - рожденное во мне же самом - вложил в формы женщины, явившейся мне символом. Моя душа была та же природа и с тем же ритмом стремилась к вечному Тао".
Умиротворенный его спокойным тоном, я сказал: "Отче, та, которую я любил, та, которая захватила мою душу так же просто, как ребенок срывает цветок, умерла... и она не была моей женой... Я женат на другой, но, хотя она олицетворение силы и доброты и необходима для меня, как свет и воздух, я не люблю ее так, как люблю и теперь ту, умершую. Однако я сознаю, что она более совершенное существо, чем та, первая. Отчего же я люблю ее не так сильно? Ее, которая преобразовала мою беспорядочную и беспокойную жизнь в мирное течение, спокойно приближающее к смерти, ее, простую и искреннюю, как сама природа, и лицо которой дорого мне, как солнечный свет?"
"Значит, ты ее любишь, - сказал мудрец, - но ты не знаешь, в чем состоит сущность любви и что значит любящий. Я постараюсь тебе это объяснить. Сущность любви, это - ритм Тао. Ведь ты исходишь из Тао и должен вернуться к Тао. Когда ты был моложе и твоя душа бродила еще в потемках, - ты почувствовал первый толчок внутри себя, но ты не знал, куда он тебя направляет, а на твоем пути между тем предстала женщина, и ты решил, что она-то и пробудила ритм в твоей душе. Но даже тогда, когда женщина уж принадлежала бы тебе, когда близость к ней волновала бы тебя, ты продолжал бы чувствовать внутри себя все тот же неумолкаемый ритм, заставляющий тебя двигаться все вперед, все дальше, даже если бы ты и хотел его утишить. Тогда со дна души мужчины и женщины поднимается глубокая тоска, и они смотрят друг на друга, недоумевая, что же это, что их теперь связывает? Спокойно подают они друг другу руки и идут вместе через поле жизни, руководимые одним и тем же побуждением, направляясь к одной и той же цели... Можешь назвать это любовью... если хочешь! Я называю это Тао. Души тех, кто любят друг друга, подобны вот этим двум белым облачкам, которые, нежно касаясь друг друга, плывут рядом... несомые одним и тем же ветром, они и потонут вместе в бесконечной синеве неба".
"Ну, нет, не это называю я любовью, - вскричал я. - Любящий совсем не желает видеть любимого человека исчезающим в Тао; любовь - это стремление быть всегда вместе, это - горячее желание двух душ слиться в одно, неутолимая жажда упиваться счастьем в одном дыхании с другим!., с любимой, только с ней одной, не с другими, не с природой... Погрузившись же в Тао, я лишаюсь возможности такого счастья навеки. О нет, я предпочитаю оставаться здесь, в этом прекрасном мире с моим верным другом! Здесь так светло и уютно, а Тао слишком блестящ и недоступен для меня!"
"Да, но вот твоя горячая жажда потухла, - спокойно проговорил мудрец, - так как тело твоей возлюбленной распадется и истлеет в холодной земле. Осенью листья осыпаются и грустно блекнут... Как ты можешь любить то, что так преходяще? Собственно говоря, ведь ты не знаешь ни "как" ты любишь, ни "что" ты любишь? Женская красота - это только отражение красоты Тао, которая не может вполне воплотиться ни в какие формы. Она пробуждает в человеке сильное стремление и страстное желание потонуть, исчезнуть в ней, в этом рожденном ею экстазе, во время которого как бы вырастают крылья, влекущие твою душу к полету вместе с душою тобою любимой, к полету дальше обыденных границ, в неведомые страны блаженства... но верь мне, это не что иное, как ритм Тао... только ты этого не сознаешь. Человек подобен реке, которая знает только свои берега, ограничивающие ее, и совсем не ведает ничего о той силе, которая заставляет ее стремиться вперед и неизбежно влечет ее к слиянию с великим океаном. Откуда в человеке это стремление к счастью, такому мимолетному и иллюзорному? Чуанг Тзе сказал истину, что "высшее счастье не есть счастье"...
Как слаба, как жалка эта минутная вспышка - и падение вниз - и вновь вспышка - и вновь падение: вечное колебание и такое неустойчивое напряжение человека в его движении вперед! Человек не должен искать счастья в любви к женщине. Она для него лишь радостное раскрытие Тао, совершеннейшая из форм во всей природе, через которые проявляется Тао. В ней - облагораживающая сила, которая будит в человеке ритм Тао. Но, как женщина, - она такое же жалкое существо, как и ты. Тем же радостным раскрытием являешься и ты для нее, каким для тебя является она. Но не должно думать, что то, что ты познал чрез нее, есть само Тао - то Святое Святых, куда ты некогда придешь! Если ты действительно полюбишь женщину, то люби в ней существо той же жалкой породы, как и ты сам, и не полагай счастья в ней... Сознаешь ли ты это или нет, но истинная сущность любви есть - Тао. Когда поэт любит женщину, то, возбужденный "ритмом", он усматривает красоту своей любимой во всем окружающем - деревьях, горах, небесах, так как красота женщины это есть вообще красота, присущая всей природе и воплощенная в одну из ее форм. Красота - это одна из форм воплощения великого, не имеющего формы Тао; и когда в экстазе созерцания этого чудесного, невыразимого чувства, в твоей душе рождается страстное желание, это - стремление к единению с этой красотой и с источником этой красоты - Тао. То же самое происходит и в душе женщины, которая тебя любит: каждый из вас друг для друга ангел-путеводитель к Тао".
Я слушал его безмолвно, в глубоком размышлении. В нежных красках вечера, в его тишине чувствовалась какая-то великая печаль. На самом краю горизонта, там, где зашло солнце, полоска слабого красного света мерцала, подобно утихающей скорби.
"Откуда эта скорбь, разлитая во всей природе? - невольно спросил я. - Кажется, что вся земля стонет в страстной тоске в этих потухающих сумерках. Взгляни, какая печаль в ее блеклых тонах, в наклонившихся верхушках дерев, в торжественно-грустной линии гор... Эта великая печаль природы невольно передается человеку и застилает его глаза слезами... И воды, и деревья, и горы - все полно тоски, как будто бы природа грустит о своем возлюбленном"...
"Человеческой тоски только эхо, - возразил мудрец, - эта тоска, разлитая в природе. Твою собственную муку вкладываешь ты в природу. Грусть вечерних сумерек - это грусть, присущая твоей душе. Любовь, которая поднимала твою душу, потухла: то единение с Тао, которое некоторое время ты чувствовал, исчезло... И твоя душа мечтает о любви, через которую она вновь могла бы приблизиться к Тао, - а совершенное единение с Ним не есть ли это безграничная любовь через чувство абсолютного единения с любимой душой, так что она как бы составляет часть тебя, а ты - ее?., такое полное слияние, - слияние навеки, на которое ни жизнь, ни смерть не имеет влияния?., такое тихое и чистое чувство достигнутого блаженного бытия и святого, совершенного покоя, что никакое желание не может смутить его?.. Ибо только в Тао - единственная, неизменная и абсолютная вечность души... Это единение с Тао - не совершеннее ли оно любви к женщине? Этой жалкой, грустной любви, каждый день которой неизбежно пятнает ясность твоей души смутными и страстными движениями в крови. Только погрузившись в Тао, можешь ты вполне и навеки соединиться с душой тобою любимой, с душами всех людей - твоих братьев и с душою Мира. Немногие моменты счастья на земле, мимолетно переживаемые теми, кто любит, - ничто в сравнении с этим бесконечным блаженством: союзом всех любящих душ в вечности и абсолютной чистоте".
Перед моими духовными очами открылась картина возможности этого блаженства, блаженства безмернее пространства океана, безграничнее небес... и я восторженно воскликнул:
"Какой святости исполнено все... как я этого не понимал?!.. Я был полон томительных желаний и так измучен своею тоскою! Свинцовой тяжестью давили меня думы и сомнения... Я содрогался при одной мысли о смерти! И все прекрасное в мире не искупало, думал я, страданий его... Я чувствовал себя осужденным навеки, так как полон был неудержимых страстей и чувственных желаний и поддавался всем, как внутренним, так и извне идущим, страстным побуждениям, несмотря на то что мой разум осуждал их... Смертельный ужас охватывал меня при мысли, что тело моей возлюбленной, прекрасное, как цветок, превратится в прах и рассыплется в холодной, темной могиле! Я думал, что никогда более не буду ощущать того сладостного покоя, который разливался во мне, когда я глядел в ее глаза, отражающие ее душу... Ведь это Тао, что, подобно верному стражу, пребывает всегда внутри меня? - то, что светило мне в ее глазах? что пребывает во всем окружающем меня: в облаках, деревьях, океане? Сокрытая сущность как земли, так и неба ведь то же самое, что составляет и сущность души моей возлюбленной и моей собственной? Ведь это же самое и рождало в моей душе то таинственное устремление, которое я не понимал и которое безустанно гнало меня вперед?.. Оно, думал я, отнимает от меня мою возлюбленную, хочет, чтобы я перестал любить ее! А между тем, не правда ли, этот же ритм Тао двигал и моей возлюбленной?., тот самый ритм, которым дышит вся природа и которым все солнца и планеты свершают свой блестящий путь в течение веков? Все свято, и, как и в моей душе, во всем действует Тао! Отец мой, как стало светло в моей душе! В ней родилось предчувствие великого наступающего дня... это предчувствие и в небесах над нами, и в волнах океана... вся природа исполнена этим священным ожиданием!.. "
Безмолвие охватило меня, все окружающее вдруг перестало существовать для меня: был только я и душа моего Учителя, и душа Мира. Я ничего не видел и не слышал. Я переживал секунды полного отсутствия желаний, бездействия воли и погружения в великий покой... Из этого состояния я был выведен нежным прикосновением к моему плечу. Я осмотрелся кругом: уже все светило лунным сиянием. Отшельник стоял около меня: "Мой милый юноша, ты пережил такое большое духовное напряжение. Это слишком много для тебя, и ты впал в сон от утомления. Посмотри, океан уснул тоже: ни малейшей ряби... недвижно, в дремотном состоянии он принимает в себя свет, как благословение свыше... Но - уже время отъезда, лодка готова для тебя, и дома, в городе, ожидает тебя твоя жена!"
Еще в полусне, я проговорил: "Но я бы так хотел здесь остаться! Или позволь мне вернуться сюда со своей женой, чтобы всегда здесь жить. Так трудно мне опять возвращаться в шумную толпу людей, видеть их насмешливые лица, ощущать их презрительные взгляды, их неверие и равнодушие к священным вещам! Я боюсь, что я не сумею сохранить среди обыденной сутолоки свет, возгоревшийся в моей душе! Разве смогу я сокрыть его под улыбкою и словами так, чтобы он не сделался достоянием грубого любопытства и праздного смеха.
Тогда старец серьезно сказал мне: "Слушай теперь внимательно, что я тебе скажу, мой юный друг, и, прежде всего, верь мне: ты "должен" вернуться домой, к людям; так нужно. Ты много узнал от меня, может быть, даже слишком много я открыл тебе, но твое дальнейшее движение вперед зависит только от тебя самого, ты должен сам изыскать свой путь, будь только чист сердцем. Здесь, со мной, ты глубоко и искренно чувствуешь все, что я тебе сказал, и это переживание одно из самых высоких в твоей жизни, но - силен ли ты настолько, чтобы продолжить его?.. Нет, - последует реакция, и твое религиозное настроение потребует слов и теорий. Очень медленно и постепенно только сможешь ты развиться настолько, чтобы сохранять его чистым и неприкосновенным... Когда ты этого достигнешь, ты можешь вернуться сюда, к этому тихому житию: тогда тебе нужно будет оно, но я уже буду тогда мертв... Ты должен вернуться теперь к людям, так как работу самосовершенствования ты можешь делать, только ведя жизнь среди людей, а не уклоняясь от нее, если ты еще не поднялся над ней. Минуту тому назад, действительно, ты был почти на должной высоте, но наступит реакция. Ты не должен отстраняться от людей, ты равен им, если даже они и не действуют так правильно, как ты. Ты должен идти к ним как равный им товарищ и подать им свою руку, но не позволяй заглядывать в свою душу тем, кто находится еще позади тебя. Посмеяться над тобой они могут, но скорее вследствие отсутствия религиозного убеждения, чем по злому умыслу, и в силу своего неведения о том, что они убоги, слепы и слабы, будучи такими далекими от всего того святого, чем живешь ты. Но их смех не должен поколебать твоего убеждения, ты должен быть сильным, а приобресть силу можно только в долгой и упорной борьбе. Из слез вырастает сила и страданиями достигается покой. Только не забывай, что Тао, творчество и любовь - одно и то же, хотя в своем стремлении определить их мы их и называем разными именами, не забывай, что оно всегда внутри тебя и вокруг тебя, что оно никогда не покидает тебя и что под святой охраной его ты останешься всегда невредим и в безопасности. Благословение свыше витает над тобой, - и в любви, которая вечна, ты найдешь защиту от всего. Все освящено предвечною силою Тао, пребывающего во всем... "
Он говорил так спокойно и убежденно, что невольно - молча - я следовал за ним к берегу, где недвижно, на зеркальной поверхности вод океана стояла, ожидая меня, лодка.
"Ну, прощай, мой юный друг! Добрый путь! - сказал он тихо и нежно, - не забывай того, что я говорил тебе". Мысль о том одиночестве, в котором я оставляю его, тоскливо сжала мое сердце, я схватил его руку. "Отец мой, поедем со мной. Моя жена и я станем ухаживать за тобою и все делать для тебя... Ты можешь заболеть - и тогда за тобою будет уход... Не оставайся здесь в таком одиночестве; любовь, которая будет окружать тебя, сделает полной твою жизнь"...
Он тихо улыбнулся, покачав головою, как отец на какую-то фантазию своего ребенка, и сказал с трогательною сердечностью: "Вот ты уж и проговорился! Понимаешь ты теперь, как необходимо для тебя общение с людьми? Я только что говорил о великой любви, которая окружает меня, - а ты считаешь меня одиноким и покинутым? Меня, который, отдаваясь Тао, охранен его любовью так же, как ребенок на руках своей матери! Я знаю, что твои слова вылились прямо из сердца, но ты должен стать мудрым. Не думай обо мне, это бесполезно, хотя я тебе очень признателен за выраженные чувства, - думай теперь только о себе и о том, что я тебе говорил... В лодке ты найдешь, что должно тебе напоминать дни, проведенные тобою здесь. Добрый путь!"
Я безмолвно наклонился к его руке и поцеловал ее. Показалось мне, что она слегка дрожала от волнения, но, когда я взглянул в его лицо, оно было совершенно спокойно и полно ласки, как и лунный свет, который лился с небес.
Я вскочил в лодку, и гребец взялся за весла. Ловкими взмахами их он двинул лодку по гладкой поверхности воды. Когда я был уже далеко от берега, моя нога нечаянно задела какой-то предмет, лежащий в лодке, - это был маленький ящик. Я открыл его: и в нежном, лунном свете странно засиял фарфор фигуры Kwan Jin`a, сидящего на лепестках лотоса!.. Я едва верил своим глазам: эта священная вещь подарена мне?!
Я схватил платок и стал махать им по направлению берега, чтоб выразить как-нибудь мудрецу-отшельнику свою благодарность. Он неподвижно стоял на берегу, строго глядя перед собой. Я долго ожидал от него какого-нибудь движения - поклона в мою сторону, какого-нибудь знака приветствия, - но он оставался неподвижным.
Разве не на меня он смотрел? Что же тогда он высматривал в океане?... Я бережно закрыл крышку ящика и поставил его рядом с собою, чувствуя, как будто в нем сокрыта любовь, которою одарил меня отшельник. Да, я знал теперь, что он любил меня, но его спокойная невозмутимость была выше моего понимания; меня так огорчило, что он не сделал мне никакого прощального знака!
Мы плыли все дальше и дальше, очертание его фигуры становилось все слабее и слабее, и наконец она исчезла из моих глаз.
Он остался один; один с мечтами своей души, один среди природы, один в бесконечности, покинутый человеческою любовью, но заключенный в великое лоно Тао.
Я же возвращался к жизни среди людей, моих братьев и мне равных, в душах которых пребывает Тао, в котором слиты и Первоначало, и Вечность...
Заблистали вдали огоньки гавани, и шум большого города доносился к нам все яснее и яснее. Я ощущал в себе большие силы и торопился скорее к берегу. Я чувствовал себя готовым к жизненной борьбе. Разве я не в такой же безопасности в большом городе, как и в тихом приюте? на улице, как и в океане?
Творчество, любовь, Тао пребывают во всем и везде. Весь мир полон святых вещей, все в нем основано на законе и благе, как в строго благоустроенном доме.

Вернуться в раздел: Культура Китая
East.cyxa.net : Главная страница